💾

💾

💾

Российский блогер Женя Добро обратил внимание, что карты Google стали детально показывать в Сибири вырубленные участки леса. Это десятки тысяч гектаров вдоль реки Ангары в Иркутской области и Красноярском крае. Как объяснил «Ветру» глава Центра профилактики ландшафтных пожаров Григорий Куксин, это законные рубки, которые находятся на лесовосстановлении. Большая часть добытого леса перерабатывается и отправляется в Китай.

Материал впервые был опубликован на сайте проекта «Ветер»
«Обновились Google Maps. Только посмотрите, что происходит у нас в стране. Это вырубка лесов. Думаете, это только какой-то райончик один? Заходим просто на любое место. Иркутская область, Красноярский край. Вы понимаете масштаб. Город Усть-Илимск. Река Ангара. Вот это всё мы узнаем благодаря Google Maps», — рассказал в своем инстаграме путешественник Женя Добро (@dobroooooo).
Сервисы Google Maps и Google Earth дают возможность рассмотреть спутниковые снимки агентств NASA, CNES, компаний Airbus, Maxar Technologies и проекта Landsat за последние 40 лет. В 2016 году Google объявил о масштабном обновлении, которое сделало карты более чистыми и безоблачными. На них видно, как менялся ландшафт Иркутской области за несколько десятилетий.
«Ветер» изучил один полуостров на реке Ангара, недалеко от Усть-Илимска, площадью 40 тысяч гектаров, то есть меньше сотой процента всей территории Иркутской области. Согласно архивным картам Google Earth, в 1991 году он не имел ни одной делянки. К 2026 году, по наблюдениям «Ветра», примерно 50% этого участка вырублено лесопользователями. Лесосеки видно и на «Яндекс Картах», которые также используют данные NASA и Airbus. Последнее их обновление датируется 2017 годом, более ранние снимки в сервисе недоступны.
Пионеры тайги
Это рубки в так называемой «зоне пионерного освоения лесов» — там, где лес не выращивался специально, а всегда рос сам по себе.
— Практически все эти рубки легальные. Почти все ведутся крупными лесозаготовителями. Черных лесорубов тут мало, они не делают таких аккуратных лесосек, не вынуждены очищать от порубочных остатков, — объясняет «Ветру» учредитель Центра профилактики ландшафтных пожаров Григорий Куксин.
В России в 2025 году производители заготовили 176 млн кубических метров дерева, следует из данных Рослесхоза. Больше всего — в Сибири (30%) и регионах Северо-Запада (27%). Регионы-лидеры — Иркутская область и Красноярский край, где в тот год вырубили 24 и 16 млн кубических метров круглого леса, соответственно.
В Иркутской области выпускается четверть всей российской целлюлозы. Крупнейшие производители — комбинаты группы «Илим» в Усть-Илимске и Братске, предприятия Segezha Group и еще около десяти компаний, которые вырубают до миллиона кубических метров леса в год. К примеру, только на группу «Илим» приходится 5 млн кубических метров леса ежегодно. Компания арендует лесосеки площадью 25 тысяч гектаров в Иркутской области и Красноярском крае.
В Иркутской области есть и черные лесорубы: они добывают примерно 0,1% вырубленных деревьев — 46 тысяч кубических метров. Регион, наряду с Красноярским краем и Карелией, находится в тройке регионов-лидеров по объему незаконных рубок. При этом, согласно данным Рослесхоза, Иркутская область на первом месте среди субъектов России по объему искусственного восстановления лесов. Новыми деревьями там засажено примерно 22 тысячи гектаров земли.
Леса в регионе исчезали еще быстрее до западных санкций, которые стартовали после начала полномасштабного вторжения России в Украину. По данным зампредседателя правительства Иркутской области Владимира Читоркина, до 2022 года регион заготавливал на 20% древесины больше. После начала войны отечественные лесозаготовители потеряли европейский рынок, а также таких потребителей, как IKEA.
Сегодня основной покупатель российской древесины — Китай. Как рассказывал вице-президент Segezha Group по работе с государственными органами, лесной политике и устойчивому развитию Николай Иванов, в 2023 году компания отправила в КНР 1,9 млн кубических метров пиломатериалов, то есть примерно 80% всего объема, который она производит в России. Группа «Илим» в 2024 году сообщала о том, что экспортирует в Китай половину своей продукции. Компания не скрывает, что «закрывает практически все сегменты, востребованные китайским рынком», и планирует только расширять поставки целлюлозы и картона.
Истощение леса
Согласно изученным «Ветром» гугл-картам, многие делянки в Сибири засажены лесом. Это мероприятия по восстановлению лесов, которые, согласно Лесному кодексу РФ, обязаны осуществлять коммерческие производители. По словам Куксина, несмотря на восстановление, такая масштабная вырубка истощает лес и приводит к пожарам, в том числе из-за доступности территории для техники и человека, который оставляет окурки и легковозгораемые сухие обломки после рубок. Кроме того, по словам эколога Алексея Ярошенко, из-за низкого качества саженцев и отсутствия последующего ухода многие посадки гибнут.
Альтернативой рубкам в девственной тайге, по мнению Куксина, может стать выращивание леса на заброшенных сельскохозяйственных землях, но пока это невозможно сделать «из-за сопротивления Минсельхоза». Сельхозземли, по мнению ведомства, должны использоваться для выращивания культур и выпаса скота. Заросшие деревьями участки сегодня считаются заброшенными, а их пользователи за это штрафуются.

Владимир Путин подписал закон о проведении эксперимента по торговле лекарствами через передвижные аптечные пункты. Документ опубликован на портале правовой информации. Эксперимент продлится с 2026 года по 2029 год, после чего мобильные аптеки могут заработать по всей России.
Как это будет работать? Передвижные аптеки будут работать по конкретному графику один час в неделю в каждом населенном пункте. Они будут оснащены оборудованием, системой электронной оплаты и укомплектованы фармацевтами. Под заказ там можно будет купить и те лекарства, которые отпускаются по рецепту.
Одна передвижная аптека сможет обслуживать до 50 населенных пунктов, говорили в Думе.
Где появятся такие аптеки. Участие в эксперименте будет добровольным — о готовности уже заявили более 10 регионов, включая Красноярский и Краснодарский края, Нижегородскую и Тюменскую области, а также «ДНР» и Бурятию.
Торговля через такие точки будет разрешена только в населенных пунктах, где нет обычных аптек или организаций с фармацевтической лицензией.
Кто за это платит? Расходы на создание системы лягут на аптечные организации — дополнительного финансирования из бюджета «не потребуется».
Ограничения. В них нельзя будет продавать препараты, содержащие наркотические и психотропные вещества, а также лекарства с содержанием спирта свыше 25%.
Нехватка аптек. На конец сентября 2025 года в России было около 83 тысяч аптек, но только 14% из них находились в малонаселенных пунктах и труднодоступных районах, где живут около 8 млн человек, говорил спикер Думы Володин.

В апреле 2026 года Россия продемонстрировали отрицательную динамику на фронте. Вместо ожидаемых захватов аналитики зафиксировали потерю Москвой контролируемых территорий. Об этом говорится в сводке Института изучения войны (ISW).
Согласно данным отчета, РФ потеряла контроль над 116 кв. км в течение месяца (серые столбики). Информация приводится без учета зон, над которыми Кремль мог установить лишь временный контроль (синие столбики). Такого не было с августа 2024 года, когда ВСУ начали операцию в Курской области.
Темпы наступления Москвы падают. За последние шесть месяцев российские силы, по оценке ISW, захватили 1 443 кв. км. Тогда как за аналогичный период 2024–2025 годов — 2 368 кв. км. В первые четыре месяца 2026 года средний темп захвата составлял 2,9 кв. км в день против 9,76 кв. км за аналогичный период 2025-го.
ISW отмечает, что сравнение с 2025 годом не совсем корректно: Россия стала чаще использовать тактику инфильтрации, такие зоны не равны полноценному контролю над территорией. Инфильтрация в этом контексте — это когда небольшие группы военных проникают на территорию противника или в «серую зону», но не устанавливают полноценный контроль.
Среди факторов такого положения аналитики называют успешные украинские наземные контратаки, запрет на использование российскими войсками Starlink-терминалов и замедление Telegram со стороны Кремля.

💾

💾

💾

💾

💾

💾

💾

💾

О поэтической технике блэкаута (зачеркивания) в России теперь говорят исключительно в контексте цензурных ограничений. Даже независимые медиа используют блэкаут как дизайнерский прием, чтобы показать, как могли бы выглядеть их тексты с цензурой. Но изначально блэкаут — поэтический прием, причем использовали его как раз для художественного протеста и сопротивления. В нашей стране этот прием стал символом гламуризации цензуры — и, как считает часть комментаторов, в конечном итоге важным симптомом продолжающейся фашизации культуры. «Новая газета Европа» обратилась к исследовательнице поэзии Анастасии Кимовой и попросила рассказать подробнее об этом явлении.
Слово «блэкаут» в первую очередь обозначает критические отключения электроэнергии, вызванные повреждениями энергетической инфраструктуры (такие массовые блэкауты с 2022 года происходят в Украине в результате действий российской армии). Но есть и другой блэкаут — поэтический прием, когда из текста вычеркиваются слова и предложения, за счет чего создается совершенно новый текст. С апреля 2024 года все интересующиеся культурой люди заговорили о нем в связи с яркими примерами цензурирования издаваемых в России книг: первой ласточкой стала книга Роберто Карнеро «Пазолини. Умереть за идеи».
Благодаря блэкауту российские читатели теперь не могут прочитать о том, что Пазолини был геем. Дальше больше — с блэкаутом теперь выходит множество книг. Их продолжают покупать и даже собирать как артефакты эпохи. А художник Синий Карандаш создал книгу «Евгений Онегин. Блэкаут». Литературное сообщество в восторге. «На сегодняшний день это, пожалуй, самое острое и сильное литературно-художественное высказывание на тему цензуры», — пишет Карл Рамаль в «Новой газете». «Это и интеллектуальная игра, и готовый артефакт, и просто произведение искусства, над которым хочется думать», — вторит Максим Мамлыга в «Правилах жизни». „
Когда блэкаут происходит в Украине, людям нужны генераторы и свечи. Когда блэкаут происходит в России, нужен оказывается десяток статей, рассказывающих, что такое блэкаут-поэзия, как она появилась и как связана с другими видами искусства.
Книгу «Евгений Онегин. Блэкаут» предваряют две вступительные статьи, где Андрей Черкасов и Лев Оборин объясняют, что такое блэкаут и цензура. А затем во вступительном слове Синий Карандаш рассказывает, как читать эту книгу. Но художественный жест, требующий двух пояснительных статей от экспертов и отдельного мануала от автора, перестает быть «сильным и острым» высказыванием и становится товаром, упакованным по всем правилам выставочного кураторства.
На Западе блэкаут давно прошел путь от андеграунда до поп-культуры, разделившись на две радикально разные ветви. С одной стороны, это мощнейшее оружие протеста. Поэты используют его для деконструкции имперских и колониальных архивов: например, Филип Метре в книге «Sand Opera» зачеркивает отчеты о пытках в Абу-Грейб, заставляя замолчанную правду проступать сквозь казенный лоск. С другой стороны, на Западе блэкаут стал доступным DIY-хобби (do it yourself — «сделай сам»). В любом книжном можно купить тетрадь «Make Blackout Poetry» — своего рода раскраску для взрослых.
Российская цензура умудрилась скрестить эти две ветви: она взяла визуальную форму протеста и наполнила ее содержанием DIY-раскраски. На Западе блэкаут используют, чтобы выставить насилие напоказ, в России — чтобы сохранить книжный бизнес.
Как насилие над текстом стало приятным
Блэкаут как поэтический прием изначально не имеет прямого отношения к цензуре. Самый известный русскоязычный блэкаут-поэт Андрей Черкасов еще в 2015 году выпустил книгу «Домашнее хозяйство. Избранное из двух колонок», и в ней нет никаких черных плашек. В ней, наоборот, лишний текст удален, и читатель видит воздушное чистое пространство, в котором слова обретают новый смысл. Классический пример блэкаута — «A Humument» Тома Филлипса, радужно-яркий, переосмысляющий канон викторианского романа. Но новая цензура в России продает блэкаут именно в черном цвете. Так мы получили гламурный фашизм.
Этот механизм точно описал философ Вальтер Беньямин: фашизм не возвращает массам их права, а дает им возможность выразить себя, переводя политику в область эстетического опыта. В такой системе человек не получает доступ к реальности — он получает возможность переживать ее как зрелище. Блэкаут в России работает по той же логике. Он не скрывает цензуру, а делает ее видимой и даже привлекательной. Мы листаем черные страницы, заботливо сопровождаемые сносками на законы, и мысленно достраиваем скрытый текст. Цензура встраивается в сам способ восприятия культуры. Происходит эстетизация политики, о которой писал Беньямин, а вместе с ней фашизация культуры.
Блэкаут из жеста отчаяния и протеста превратился в медиавирус. Первые протесты со звездочками (или, в профессиональной терминологии, астерисками) вместо слов «нет войне» канули в Лету. „
Власть присвоила визуальный код, сделав саму немоту и отсутствие информации стильным, почти элитарным продуктом. Что подтверждают цены на те самые громкие книги с черными плашками.
Исследователь медиа Дуглас Рашкофф еще в девяностых выпустил книгу «Медиавирус», где сформулировал, что медиавирусы распространяются в инфосфере так же, как биологические — в организме. Чтобы вирус выжил и закрепился, ему нужна «протеиновая оболочка» — нечто привлекательное, за что зацепится внимание. В нашем случае такой оболочкой стала эстетика блэкаута.
Черный прямоугольник, перечеркнутая строка, запиканные слова в рэп-треке — это больше не знаки запрета. Это элементы дизайна. Вводя идеологический код через щели и лазейки поп-культуры, система добилась главного: она сделала насилие над смыслом визуально приятным.
Многие книжные блогеры отмечают, что изначально приняли цензурные правки за художественный прием. Это и есть момент заражения. Если цензура эстетична, она перестает вызывать отторжение, а отсутствие смысловых частей текста становится всего лишь вопросом редакционной политики.
Недавнее посмертное издание поэзии Анны Горенко «Королевская шкура шмеля» вышло с купюрами. Издатели, считая, что «лучше так, чем никак», сами отцензурировали текст, набив его скобочками и точечками. Пример с изданием Анны Горенко важен именно потому, что это не результат работы государственных алгоритмов или многоступенчатого юридического фильтра крупного холдинга. Здесь нет ИИ, выискивающего «крамолу», и нет команды юристов, страхующих риски. „
Маленькое, независимое издательство выпускает книгу с купюрами, опасаясь, что какие-то части оригинального текста могут спровоцировать механизм репрессий. Распространение этого страха — самый эффективный цензурный инструмент.
«Евгений Онегин» Синего Карандаша делает следующий шаг. Он превращает немоту в люксовый товар. Это блэкаут, который не выключает свет, а создает приятный интимный полумрак для тех, кто хочет чувствовать себя внутренним эмигрантом, не вставая с дивана. Это сопротивление упаковано в подарочную бумагу, коммерчески успешно, абсолютно безопасно. Поэзия блэкаута (молчание как высказывание) оказывается захваченной коммерциализирующими силами медиа-рынка: сопротивление, ставшее потреблением.
Нынешний блэкаут демонстративно избыточен. Мы все знаем, что замазано в книге о Пазолини. Мы можем включить VPN и за три секунды нагуглить отсутствующий в книге текст. Это цензура понарошку, и именно в этом ее сила. Она не прячет правду — она навязывает этикет молчания. Если «Онегин» без текста — это смелое искусство, а зачеркнутый Пазолини — артефакт эпохи, то мы имеем дело с легализацией слепых зон.
Недавно из интернета исчез целый поэтический интернет-журнал — проект «Флаги». Большой и важный поэтический архив удалили за одну ночь (по причинам, о которых редакция не упоминает из соображений безопасности причастных людей. — Прим. ред.). Блэкаут перестает притворяться приемом и становится приговором: стирание вызывает не ярость, а привычное «понимание контекста». Все, что остается после пяти лет кропотливой работы, — поминальная речь.
Так блэкаут в культуре выглядит тестовым прогоном социального ослепления. Завтра этот же механизм блэкаута в голове позволит не заметить отсутствие людей в соседних квартирах, он же дает возможность игнорировать отсутствие смысла в очередном людоедском законе. Мы учимся воспринимать отсутствие реальности как допустимую норму дизайна.
Можем повторить: косплей диссидентства
Самый жуткий механизм нынешней цензуры — это вторичность. Нам не предлагают ничего нового; нас заставляют играть в великое прошлое, где роли распределены заранее. Блэкаут, доносы, вырезанные сцены — это элементы масштабной исторической реконструкции.
Нынешним писателям, режиссерам и музыкантам как будто раздали методички с ролями:
издателю — роль хранителя огня, который, подобно советскому редактору, вымарывает строки Анны Горенко, Марии Степановой, Натальи Ключаревой и многих других, шепотом оправдываясь: «Зато мы сохранили имя автора для вечности»;
художнику — роль диссидента с фигой в кармане, превращающего цензуру в блэкаут-арт, подмигивая зрителю: «Смотрите, я как Бродский, только в твердом переплете»;
музыканту — роль подпольного рокера, чьи запиканные слова в треках создают уютную иллюзию запретности, хотя всё это транслируется на официальных площадках.
В советской или царской цензуре была подлинная опасность, но было и подлинное сопротивление. Сегодняшняя реконструкция — это косплей. Когда блэкаут становится ярким приемом, он перестает быть борьбой и становится частью театрального реквизита. Участники политического спектакля так увлечены своими ролями диссидентов и спасителей культуры, что не замечают главного: сцену давно обнесли колючей проволокой.
Эта игра в «уже было» — отличная анестезия. Если это уже было, значит, это можно пережить. Но это ловушка. „
Цензура через косплей лишает нас настоящего времени. Мы не живем, мы отыгрываем старые сценарии, превращая реальную катастрофу в привычный и даже в чем-то комфортный исторический сериал.
Когда мы принимаем эти роли — жертвы, хитрого редактора или молчаливого зрителя, — мы легитимизируем блэкаут. Мы соглашаемся, что культура может существовать в виде инвалида, если этот инвалид одет в красивый винтажный костюм.
Эффект Анти-Кулешова
Если в литературе блэкаут можно выдать за артефакт эпохи, то в массовом кино и музыке он превращается в откровенную хирургию без наркоза. Мы имеем дело с эффектом Анти-Кулешова. Классический монтаж создает смысл из столкновения двух кадров. Российский цензурный монтаж этот смысл уничтожает, превращая повествование в нонсенс.
Взять финал четвертого сезона «Очень странных дел». В оригинале мы видим каминг-аут Уилла Байерса — ключевую сцену, которая объясняет всю его мотивацию, отчужденность и внутреннюю боль. В российском легальном прокате этой сцены нет. Что остается зрителю? Подросток, который просто странно смотрит в пустоту и плачет без видимой причины. Герой лишается хребта, а сюжет — логики.
Еще абсурднее ситуация со старыми хитами вроде «Секса в большом городе». На российских стримингах из сериала, в названии которого стоит слово «секс», вырезано... всё про секс. Остались только завтраки, примерка туфель и бесконечный светский треп. Это превращает культовое высказывание о женской эмансипации и телесности в стерильную пуританскую сказку.
Управление смыслами требует поэтапного отказа от логики. Если человек привыкает потреблять культуру, где логические связи разорваны, он незаметно для себя готовится к принятию нонсенса в политической реальности.
Когда мы соглашаемся досматривать такой фильм или дослушивать запиканный трек, то добровольно заполняем пустоту своими догадками, становясь бесплатными соавторами цензора. „
Насилие над логикой не вызывает протеста, а лишь ленивое любопытство — «что же там замазали на этот раз?». Но не забываем, что это все понарошку — в интернете есть полные версии новых и старых культовых фильмов и сериалов.
Речь не идет о борьбе за чистоту нравов. Нас приучают к тому, что фрагментарность и немота — это нормально.
Язык песочницы: от блэкаута к инфантильности
Если в книгах блэкаут — это визуальный стиль, в рэпе — это дыры в ритме. Цензура перестала быть скрытой: теперь на месте упоминаний наркотиков зияет тишина. И реакция слушателя здесь — лучший индикатор нормализации цензуры. Фанатов новые версии треков либо бесят, либо смешат, хотя этот смех от бессилия. Но главная катастрофа — в экономике внимания. По Рашкоффу, медиавирусу нужна оболочка, чтобы цеплять. Вот только когда из рэпа вырезают нерв, он перестает заряжать и вируситься. В инфосфере остаются лишь стерильные, безопасные мутанты — треки про кекс, компотики и бесконечное потребление. Идеологический код здесь прост: живи в «протеиновой оболочке» бытового комфорта и не лезь в смыслы.
В рэпе заметнее всего проявляется инфантилизация. Эвфемизм «кекс, компотики» в рэп-треках — это не просто способ обмануть алгоритм, это возвращение общества в детсадовское состояние.
Блэкаут и самоцензура породили новояз, где серьезные, опасные или трагические вещи подменяются эвфемизмами. «Кекс» вместо секса, «хлопок» вместо взрыва, «обнулиться» вместо погибнуть. Это уже не просто цензура — это принудительное упрощение сознания.
Когда взрослые люди в рэп-треках начинают петь про «кекс», потому что так безопаснее, культура превращается в игровую комнату.
Взрослый человек, который боится слова «секс» или «война» и заменяет их нелепыми суррогатами, — идеальный подданный. У него нет языка для описания катастрофы, только язык для описания компотиков. „
Нас заставляют привыкнуть, что называть вещи своими именами — неприлично и опасно. Государство здесь достигает цели: оно делает граждан инфантильными.
Ирония в том, что эти песни уже проходили через цензурную правку раньше. Jah Khalib самостоятельно зацензурил текст своего трека «Всё, что мы любим» еще в 2018 году на фоне отмены концертов Хаски, Ic3peak и других исполнителей. Но завирусился трек про кекс и компотики только сейчас. Такова дурная бесконечность: цензура наступает, артист переобувается в эвфемизмы, его всё равно догоняют, и он упрощается еще сильнее. В итоге от искусства остается стерильный шум, лишенный не только протеста, но и элементарной человеческой зрелости.
Как и с кино и книгами, с цензурой рэпа нет единого сценария. У Хаски в стримингах может висеть недорезанный трек, нишевое либеральное издательство может опубликовать смелую книгу на грани. Такой хаос — тоже элемент цензуры. Когда правила не прописаны, каждый начинает цензурировать себя сам, на всякий случай.
Тезис «Смотрите, кому-то можно, значит, цензуры нет» на самом деле лишь подтверждает, что репрессия — это не закон, а привилегия. Кому-то разрешают остаться настоящим для поддержания витрины, а остальных превращают в фоновый шум.
Такая избирательность убивает солидарность. Деятели искусства не объединяются против цензуры, а радуются, что их пронесло или что они нашли лазейку. В итоге литература, кино, музыка перестают быть коллективным голосом протеста и превращается в набор частных стратегий выживания. Диссидентствовать в специально отведенном загоне — одна из них.
Блэкаут сработал
Мы привыкаем к культуре-инвалиду, потому что само наше общество стремительно превращается в госпиталь. Блэкаут в текстах Горенко или «Онегине» Синего Карандаша — это зеркало той физической реальности, которую мы старательно запикиваем в своих головах.
Между черной плашкой на месте крамольного слова и пустым рукавом человека, вернувшегося из окопов, нет эстетической дистанции. И то, и другое — результат работы одного механизма, который сначала ампутирует у народа способность мыслить и сострадать, а затем заставляет расплачиваться за это кровью.
Фашизация — это всегда превращение живого в мертвое или фрагментарное. Сначала мы соглашаемся на инвалидов с ампутированными смыслами в кино или поэзии, потому что так безопаснее или эстетичнее. „
Мы учимся любоваться пустотой, называть ее смелым приемом и артефактом эпохи. А затем мы выходим на улицу и встречаем реальных инвалидов этой войны — людей, из чьих жизней точно так же вычеркнуты целые куски будущего.
И здесь круг замыкается. Те, кто вчера рукоплескал умному блэкауту в либеральных издательствах, сегодня молча отводят глаза от искалеченных тел на автобусных остановках. Это одна и та же привычка — не замечать отсутствующего. Нам не нужны генераторы и свечи, потому что мы адаптировались к темноте. Мы научились воспринимать обрубки — и в текстах, и в людях — как новую, неизбежную и по-своему даже героическую норму.
Если мы посмотрели на изуродованную книгу, изуродованного человека, изуродованную страну и прошли мимо, то блэкаут сработал: нас больше не беспокоит то, чего нет.
Анастасия Кимова, писательница и исследовательница поэзии, кандидат филологических наук. Из соображений безопасности автор использует псевдоним.

💾

💾

💾

💾

💾