Один из осужденных по делу о теракте в «Крокус Сити Холле» покончил с собой в СИЗО. Об этом РБК сообщили в Главном управлении ФСИН по Москве.
«На месте были произведены реанимационные действия, которые не дали результатов. На данный момент проводится проверка, сегодня будут результаты», — рассказали в ведомстве.
Адвокат пострадавших в результате теракта в «Крокусе» Даниэль Готье и источник РИА Новости в правоохранительных органах уточнили, что с собой покончил Якубджони Давлатхон Юсуфзода. Как утверждает связанный с силовиками телеграм-канал Mash, осужденный хотел повеситься в камере. Сотрудники ФСИН реанимировали мужчину, но он скончался по пути в больницу.
В марте Якубджони Юсуфзоду приговорили к пожизненному сроку по делу о теракте в «Крокусе». По версии следствия, за несколько дней до нападения он перечислял соучастникам преступления деньги «для обеспечения их проживания». В СК утверждают, что часть средств была перечислена одному из предполагаемых исполнителей теракта уже после его совершения.
РБК и «Коммерсант» пишут, что совершить суицид пытался еще один осужденный по делу о теракте в «Крокусе» — приговоренный к пожизненному сроку Джабраил Аушев. Он пытался покончить с собой в пересыльной тюрьме «Красная Пресня. По данным журналистов, осужденный выжил. Эта попытка суицида была для Аушева не первой, отмечают собеседники.
Суд признал Аушева виновным в участии в незаконном обороте оружия и боеприпасов. По версии обвинения, он был пособником террористов, которые совершили атаку на «Крокус Сити Холл».

25 февраля 2026 Анна Яровая, живущая в Финляндии с 2018 года, приехала в Россию, чтобы навестить своих близких в Петрозаводске. Прежде такие поездки проходили спокойно, пограничники лишь изредка забирали ее паспорт на проверку и задавали дежурные вопросы. На этот раз всё было иначе: Яровую задержали на пороге родительского дома, на глазах у отца, изъяли технику и несколько часов «опрашивали» в местном отделение ФСБ. В интервью «Новой газете Европа» Яровая рассказывает, как это было и что стоит предусмотреть, если вы собираетесь в Россию.
В Финляндию Анна и ее муж Глеб Яровой переехали после того, как 2017 году супруг журналистки, политолог из Петрозаводского университета, был уволен после запроса ФСБ, — в связи с тем, что написал ряд материалов о нарушениях прав человека в Карелии для издания «7х7». Как рассказывали супруги, в России им «стали поступать сигналы от правоохранительных органов».
— У нас двое маленьких детей, как-то стало тревожно жить, — рассказывает Анна. — И мы решили, что для безопасности, ради будущего детей мы переедем в соседнюю страну. Муж нашел работу с помощью своих связей в научном сообществе в Йоэнсуу (административный центр финской провинции Северная Карелия с населением около 78 тысяч жителей. — Прим. ред.), где мы, собственно, и живем по сей день. Я работала в издании «7х7» какое-то время, затем в «Север.Реалии». Поскольку вся работа была онлайн, для меня мало что изменилось.
В феврале 2022 года я ушла оттуда, подумала, вот, наконец-то у меня будет время больше подумать о своем здоровье, но началась война. С тех пор я ушла на фриланс и больше не работала с российскими СМИ на постоянной основе. У меня были местные проекты в Финляндии, в конце 2024 года я получила финансирование для своей книги от фонда «Коне» (Kone Foundation — независимый фонд, который предоставляет гранты на академические исследования, развитие искусства и культуры). И сейчас я как раз ее заканчиваю.
— О чём книга?
— О людях, которые остались жить в России, несмотря на начало войны и все неприятные последствия. Мы с моей подругой в прошлом году отправились в Россию и проехали на машине от Мурманска до Ленобласти. По дороге встречались с людьми, наблюдали, как сейчас живут приграничные города, которые раньше были завязаны на финских туристов: Выборг, Сортавала и другие. Встречались с людьми, записывали интервью, в формате путевого дневника. Она [скорее] для европейского читателя, который не знает о том, что сейчас там происходит, и выйдет на финском языке.
— Вы и до этого регулярно ездили в Россию?
— Да, раньше мы [всей семьей] часто ездили к родителям в Петрозаводск, жили в шестидесяти километрах от границы. Потом начался коронавирус, были ограничения, но мы всё равно продолжали навещать близких. „
Когда началась война, стало еще сложнее, мужа стали дополнительно проверять на границе, и он решил больше не ездить.
В 2023 году году границу закрыли, но мы всё равно старались возить детей в Петрозаводск, я ездила с ними через Нарву. В 2024 году у меня впервые забрали паспорт и «пригласили на разговор». Спрашивали, кем я работаю, что я делаю в Финляндии, есть ли у меня родственники в Украине. Отвечала, как есть: у меня финский паспорт, я там живу, получаю образование.
— Вы уведомляли российские сторону о том, что получили в Финляндии паспорт?
— Да.
— Что было потом? Вопросы на границе стали повторяться?
— В следующий раз я поехала в Россию только в 2025 году, чтобы собирать материал для книги. Никаких вопросов на границе не было. А затем в феврале этого года — я поехала на фестиваль Barents Spektakel в Киркенесе (восемь километров от российско-норвежской границы. — Прим. ред.). И посчитала, что раз я в такой близости от России, то, наверное, можно совместить рабочую поездку и навестить семью. На машине я доехала до Мурманска, а оттуда на поезде поехала в Петрозаводск. На границе всё прошло спокойно. У меня забрали паспорт, но довольно быстро, через пять минут, без дополнительных вопросов, отдали. Последние разы меня немножко расслабили, и я решила, что могу взять свой основной телефон и компьютер, просто вышла из всех аккаунтов. У меня был с собой «чистый» телефон, который я могла показать на границе, но о нём меня даже не спрашивали.
Под утро я приехала в Петрозаводск, сутки пробыла у родителей, встретилась с лучшей подругой, забрала какие-то документы из местного ЗАГСа, уже запланировала встречи на грядущие выходные, а на следующей день записалась на стрижку и собиралась немного поработать в тишине. Около половины второго я заказала такси и вышла из подъезда. Папа вышел меня проводить.ъ „
Прямо у подъезда был припаркован фургон, из которого вдруг вышли люди в масках и с оружием в руках. Сказали, «Анна Михайловна, это Федеральная служба безопасности. У нас есть информация о том, что вы можете сотрудничать с полицией безопасности Финляндии»
(Supo, финская служба госбезопасности. — Прим. ред.). Меня взяли за руки и попросили пройти с ними в машину. Там показали свои документы и документы о том, что у них есть разрешение на проведение осмотра помещения по адресу, где живут мои родители.
Папа был в шоке. Потом мы — я, трое сотрудников ФСБ, двое в масках и две девочки-студентки в качестве понятых — все вместе поднялись наверх. Я позвонила в домофон, и сказала: «Мама, открой, тут маски-шоу, мы сейчас все пойдем к нам». На что человек в маске отреагировал: «Это что за проявление неуважения к сотрудникам?!»
— Был ли у вас какой-то план, что дальше делать?
— Я сразу попросила позвонить знакомому адвокату. Я была немножко шокирована тем, что в документе, который они мне показали, были слова о госизмене и о том, будто я шпионю со стороны финского государства. Сотрудники ФСБ осмотрели мой телефон и прошли в гостиную. Сотрудник по фамилии Прохоров, главный среди них, отпустил вооруженных людей после того, как убедился, что я «не собираюсь кидаться на них с ножом». Я, конечно, не настолько опасный преступник, как они обо мне думают. Они сказали, что технику нужно будет забрать на дополнительный осмотр. И попросили проехать с ними в главное здание ФСБ на улице Андропова.
Родители были в шоке. Прямо у них на глазах мне зачитали основания для изъятии техники и о проведении «осмотра» — подозрение в совершении государственной измены.
— Как проходила беседа в управлении ФСБ?
— Меня провели в маленькую комнату на первом этаже. Там посередине стояли стол и стул. Меня посадили на этот стул, что, конечно, было не очень комфортно. Сидишь посередине помещения, прямо как в фильмах. Ну еще бы — лампой в лицо светили. Прохоров спросил: «Вот вы как журналист любите писать, что мы, кровавая гэбня, издеваемся, пытаем людей в застенках. Ну вот вы и напишите, что мы с вами были очень вежливы, очень обходительны». Даже пытались накормить меня. Замечательные люди. Как я вам благодарна!
Дальше разговор был такой: спрашивали о моем отношении к «СВО», про коллег-журналистов, общаюсь ли я с ними, как часто общаюсь. Задавали совершенно простые вопросы, типа, «как давно вы переехали в Финляндию? Где живете? Где учитесь? Чем занимаются дети, ваш супруг?» А потом вдруг спрашивают: «Когда вас завербовали в финскую разведку?»
Я всячески пыталась объяснить, что я никогда не имела дела с финскими спецслужбами и никто меня не вербовал. А они продолжали: «Ну, может, вы не помните? У вас же есть финский паспорт, может быть, вы тогда заполняли какую-то анкету специфическую?» Я объясняла, что нет, я ничего не заполняла.
Отдельно их интересовала моя работа в медиа. Особенно статьи для финской газеты «Карьялайнен» (Karjalainen, региональная газета провинции Северная Карелия. — Прим. ред.). Ну это совершенно обычная финская местная газета, я для нее писала текст о том, как сейчас обстоят дела с туризмом в Карелии.
Меня спрашивали: знакомо ли мне, например, такое издание, как «7×7»? Я отвечала: да, знакомо. Они уточняли: «А откуда?» — я говорила, что работала там. Спрашивали:
— Вам известно «Радио Свобода»?
— Да, известно.
— Почему?
— Потому что я там работала.
— Вы знаете, что эта организация признана нежелательной в Российской Федерации?
— Да, знаю, но я уже не работала там, когда ее признали нежелательной.
Ну так оно и было. Это правда. Я ничего не придумывала.
— Чем закончился ваш разговор? Вас просто отпустили?
— Сработала психологическая защита: со стороны я казалось спокойной, шутила. У меня в этот день была запись на стрижку, и я всё время их торопила: давайте скорее, я вам отвечу и пойду. Они отвечали: «Да-да, конечно, вот еще чуть-чуть». [Ближе к концу] меня спросили, знаю ли я текст статьи УК РФ Российской Федерации о госизмене. После чего сотрудник ФСБ, который задавал мне вопросы, зачитал текст этой статьи вслух. Он [также сообщил], что я могу в любой момент позвонить на телефон дежурной службы, и они с удовольствием выслушают меня еще раз.
Возможно, это был намек на то, что я могу в чём-то признаться. Согласно тексту этой статьи [уголовного кодекса], если ты признаешься в совершении госизмены, то освобождаешься от уголовной ответственности. Уже под конец приехал адвокат, он вместе со мной прочитал распечатанный протокол этого опроса и сказал, что раз они меня отпустили, значит, пока что на меня ничего нет. Возможно, хотят напугать, но медлить с отъездом не стоит.
Следующие несколько дней я провела в дороге, доехала до Мурманска, где перешла границу с Норвегией.
— Что стало с вашей техникой?
— Всё забрали. Они записали номер телефона моей мамы, чтобы передать ей мою технику. Возможно, когда-нибудь это случится, но вряд ли. К счастью, все мои аккаунты были дистанционно заблокированы через правозащитников в тот момент, когда со мной еще вели беседу в ФСБ. Как только мой муж узнал о том, что происходит, он сообщил нашим друзьям, удалось быстро заблокировать Facebook, Instagram, Google-диск и Telegram, [но я] не знаю как это технически было сделано.
— Какой совет дадите тем, кто всё-таки собирается в Россию?
— Я бы не хотела, чтобы обычные люди без журналистского [или активистского] бэкграунда, которые просто хотят увидеть своих близких, прочитали мою историю и испугались. Мы живем в такое время, когда какая-то эмоциональная связь с любимыми людьми очень важна. Это была главная причина, по которой я ездила в Россию. После первых публикаций в финских СМИ меня стали обвинять в социальных сетях в том, что я глупая, что я на самом деле агент ФСБ, что я ездила обнимать березки ради хайпа. Березки у меня и в Финляндии есть, „
у меня просто очень сильная эмоциональная связь с моими друзьями, с моими родными. Для меня, конечно, было важно ездить и видеть их.
Но если у вас есть хотя бы минимальные риски, то никогда не берите с собой никакие гаджеты. Будьте готовы, что к вам придут по адресу прописки. Как мне объяснили адвокаты, сейчас есть такая практика, что сотрудники ФСБ не заморачиваются, чтобы какие-то действия совершать на границе. Они знают, что если едет журналист или правозащитник, то он чистит свой телефон, поэтому они дают человеку спокойно въехать. Его задерживают потом, когда он доезжает до места назначения, заходит в свои соцсети, и на расслабоне гуляет по улице. К сожалению, я об этом узнала уже постфактум.

Ленинский районный суд Курска приговорил к 14 годам колонии строгого режима бывшего курского губернатора Алексея Смирнова. Его признали виновным по делу о взятках, сообщает ТАСС.
Кроме этого, Смирнову назначили штраф в 400 миллионов рублей. Также его лишили статуса заслуженного работника ЖКХ.
Сам Смирнов признал в получении взятки на общую сумму почти в 21 миллион рублей и раскаялся. Он заключил сделку со следствием. Во время последнего слова чиновник попросил прощение у жителей Курской области.
Смирнов возглавил Курскую область в мае 2024 года, после перехода бывшего губернатора Романа Старовойта на должность главы Минтранса. В апреле 2025 года Смирнова и его заместителя Алексея Дедова арестовали по делу о взятках при строительстве защитных сооружений на границе с Украиной.
По версии следствия, Дедов и Смирнов получили взятки от представителей коммерческих организаций за общее покровительство, а также за заключение контрактов, связанных с капитальным ремонтом и строительством, в том числе фортификационных сооружений. СК утверждает, что ущерб бюджету региона составил более 1 миллиарда рублей.

Начиная совместную с Израилем военную операцию в Иране 28 февраля, президент США Дональд Трамп призвал жителей Исламской Республики «брать власть в свои руки», назвав это, «возможно, единственным шансом на протяжении многих поколений». Однако никаких массовых волнений, как в начале нынешнего года, не произошло. Более того, после атаки США режим аятолл демонстрирует еще большую устойчивость. Востоковед, эксперт NEST Centre Руслан Сулейманов, который недавно побывал в Иране, объясняет, почему амбициозный план Трампа провалился.
В октябре 1978 года в Париже встретились два будущих лидера Исламской революции в Иране. Один из них — Карим Санджаби, руководитель Национального фронта, состоявшего в оппозиции шаху Мохаммаду Резе Пехлеви, второй — аятолла Рухолла Хомейни, лидер иранского духовенства, также находившегося в конфронтации с шахскими властями.
Санджаби представил Хомейни проект декларации о целях будущей революции. В документе подчеркивалось, что новое иранское правительство будет руководствоваться двумя ключевыми принципами: демократией и исламом. Хомейни одобрил документ, но дописал от руки еще один принцип — независимость.
Добавление этого принципа было продиктовано травматичным историческим опытом, который пережил Иран (до этого — Персия) на протяжении веков. Страна многократно подвергалась внешнему вторжению, утрачивала суверенитет и была вынуждена сдавать территории соседям.
Например, в начале XIX века в результате русско-персидских войн к Российской империи отошли северные персидские ханства: территории современных Азербайджана и Армении. Во время Второй мировой войны Иран был оккупирован на севере Советским Союзом, на юге — Великобританией. После войны Москва еще какое-то время сохраняла свои войска в Иране, поддерживая сепаратистские настроения среди азербайджанцев и курдов. Кремль отступил только под давлением США и Великобритании.
В 1953 году премьер-министр шахского Ирана Мохаммад Мосаддык, выступавший за национализацию нефтяных и газовых месторождений страны, был свергнут в результате американо-британской операции.
Эти события произвели неизгладимое впечатление на аятоллу Хомейни и других лидеров Исламской Революции 1979 года. В этой связи создание подлинно независимого и суверенного правительства Ирана преподносилось лидерами революции как одно из ее главных достижений, если не самое главное. „
Спустя 47 лет уже для нового иранского истеблишмента защита суверенитета и независимость Ирана по-прежнему имеют первостепенное значение.
«Иран подвергался унижениям последние 220 лет. Теперь, впервые за 220 лет, Иран смог показать миру, что он способен противостоять двум ядерным державам, ответить им и не встать на колени, как однажды выразился президент Трамп», — заявил в августе 2025 года в интервью изданию Foreign Policy экс-глава иранского МИД Мохаммад Джавад Зариф, комментируя итоги 12-дневной войны.
Начатую 28 февраля против Ирана американо-израильскую операцию многие в Исламской Республике, притом даже противники действующей власти, воспринимают как попытку лишить их страну суверенитета и присвоить ее природные богатства, начиная с нефти и газа.
«Мы не просили об этом Трампа»
Убийство верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи и других высокопоставленных лиц Исламской Республики стало праздником для протестно настроенных иранцев. И они охотно об этом рассказывают, как только речь заходит о событиях 28 февраля.
Однако затем американские и израильские удары не ограничились ликвидацией лидеров режима и разрушением его военной инфраструктуры.
За более чем месяцы войны в стране, по данным Иранского общества Красного Полумесяца, в результате обстрелов повреждены уже более 115 тысяч гражданских объектов. Среди них, в частности, крупнейшие объекты иранской металлургической и фармацевтической промышленности, а также исторические объекты, включенные в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.
В отчете Программы развития ООН (UNDP) по итогам месяца войны отмечается падение темпов роста иранского ВВП на 8,8–10,4% по сравнению с довоенным уровнем. 4 млн человек оказались за чертой бедности, система здравоохранения перегружена, а рост цен на продукты питания на фоне и без того высокой инфляции достигает почти 60% с момента начала войны.
Кроме того, по подсчетам правозащитников из организации Human Rights Activists In Iran, „
под обстрелами в Исламской республике погибли уже не менее 3 500 человек.
На этом фоне даже самые горячие противники режима аятолл задаются вопросом о том, действительно ли эта война является исключительно войной против режима, а не против всего Ирана.
«В условиях, когда гибнут мои соседи, когда Америка и Израиль уничтожают нашу экономику и нашу историю, когда повсюду звучат взрывы, я не могу себе позволить выйти на улицу с протестом», — сказала мне одна знакомая иранка средних лет из Исфахана, третьего по величине города Ирана.
По ее словам, президент США Дональд Трамп сам отвернул от себя протестно настроенных иранцев, притом еще в январе нынешнего года, когда обещал, что «помощь уже в пути», но так ничего и не сделал. В результате десятки тысяч демонстрантов были расстреляны иранскими силовиками, а сотни граждан приговорены к смертной казни.
Существенно подпортил свое реноме американский лидер противоречивыми высказываниями за прошедший месяц войны. Так, например, 12 марта он назвал всех иранцев «нацией террора и ненависти», а 1 апреля пригрозил: «Мы вернем их в каменный век, где им и место».
«Складывается впечатление, что Трамп разозлен на всех иранцев и объявил войну всем нам. Во всяком случае, кажется, демократия в Иране его интересует меньше всего», — делился со мной в Тебризе владелец небольшой кондитерской, который выходил на протесты в январе нынешнего года.
«Вторую неделю у меня болит зуб. Но из-за этой войны я боюсь посещать поликлинику, потому что она может быть связана с силовиками и подвергнуться обстрелу. Мы не просили Трампа об этом», — добавлял он.
Потерянная альтернатива
Протестная культура в Иране всегда была на довольно высоком уровне. В отличие от России, где власти насаждают аполитичность, в Исламской Республике, напротив, всегда поощрялась политическая активность.
Представители двух основных политических лагерей в Иране — консерваторы (принципалисты) и реформисты — обычно в преддверии и после выборов выводят сотни тысяч, даже миллионы своих последователей на улицы.
Так, например, в 2009 году сторонники проигравшего президентские выборы кандидата от реформистов Мир-Хосейна Мусави на протяжении нескольких месяцев массово требовали пересчета голосов, полагая, что они были сфальсифицированными.
В последние годы в Иране участились антиправительственные демонстрации, которые возникают по разным причинам: из-за роста цен на продукты питания в 2017–2018 гг., после гибели 22-летней курдской девушки Махсы Амини, забитой до смерти за якобы неправильно надетый хиджаб в 2022-м, из-за стремительной инфляции и обесценивания национальной валюты в 2025–2026 гг.
Однако в каждом случае массовые демонстрации носят стихийный характер, лишены конкретных политических требований и лидеров. Каждый иранец выходит сам за себя и сам для себя формулирует образ перемен. Кто-то готов довольствоваться реформами вроде либерализации экономики и снижения государственного контроля, но в рамках Исламской республики, кто-то настаивает на полной смене режима.
Всякий раз власти, обладающие монополией на насилие, пользуются дезорганизованностью протеста. Но и при этом они всё равно вынуждены реагировать на требования людей.
Например, после протестов 2022 года, проходивших под лозунгом «Женщина. Жизнь. Свобода», с улиц иранских городов практически исчезла полиция нравов, а хиджаб де-факто перестал быть обязательным аксессуаром в публичных местах для женщин и девушек.
Во время недавних протестов в декабре и январе, ставших самыми массовыми за все 47 лет существования Исламской Республики, впервые объединительной фигурой для демонстрантов стал принц Реза Пехлеви, наследник последней шахской династии. Многие в Иране выходили на улицы в том числе, откликаясь на его призыв. „
«Но Пехлеви никак не вмешался в ситуацию на земле, не предотвратил массовые убийства гражданского населения. Когда нас убивали, он продолжал сидеть в Америке»,
— вспоминает Фатмех, 21-летняя студентка Университета имени Алламе Табатабаи в Тегеране, которая была участницей тех событий.
Когда аятолла Хомейни в 1979 году прибыл из Парижа в Тегеран, к тому моменту на сторону протестующих в Иране уже перешли силовики и торговцы. В той ситуации ему оставалось фактически лишь объявить о победе революции.
Сейчас Пехлеви не может похвастаться поддержкой ни духовенства, ни бюрократии, ни силовиков внутри Ирана. «Кажется, он ничего и не делает для того, чтобы перетянуть на свою сторону мулл и взять власть в свои руки здесь, а не только в соцсетях», — жалуется Фатмех.
Отсутствие политической альтернативы во время войны — также одна из причин, по которой иранцы не видят для себя возможным выйти на протест. Буквально каждый иранец, даже сторонник режима, спрашивал меня о том, кого имел в виду Трамп, когда 1 марта заявил, что у него есть «три очень хороших варианта» на должность нового руководителя Ирана.
До сих пор он этого не раскрыл.
«Единый Иран»
В то же время жителей Исламской Республики, в том числе протестно настроенных, сильно напугали слова Трампа о том, что карта Ирана по итогам этой войны может измениться. Отдельное негодование практически у любого иранца вызывают намерения США и Израиля разжечь курдский сепаратизм, что также грозит распадом и расчленением страны.
Все лидеры этнических меньшинств в Иране — будь то курдов, азербайджанцев или, например, белуджи, — или убиты властями, или находятся в тюрьме, или в изгнании.
Внутри Исламской Республики нет организованной политической и тем более вооруженной силы, которая выражала бы интересы какого-то из этнических меньшинств, как это было, например, во время гражданской войны в Сирии.
Сами курды или, например, азербайджанцы, в массе своей открыто высказывали мне недовольство режимом мулл, к которому у них свои счеты. Однако перспектива распада страны и гражданской войны и у них вызывает страх и порицание нынешних действий США и Израиля. „
«Муллы заслуживают смерть. Это они довели страну до нынешнего состояния. Но это не значит, что с ними должна умереть вся страна»,
— поделился со мной владелец небольшого кафе на окраине Ардебиля, административного центра одноименной провинции на северо-востоке Ирана.
Один из страхов, которым со мной делились представители этнических меньшинств, связан с тем, что в случае социальных потрясений иранские националисты могут устроить погромы этнических меньшинств.
«Мы не хотим превращаться в беженцев, как тысячи несчастных и ни в чём не повинных людей в Сирии или в соседнем Ираке», — сказал мне представитель общины луров в городе Базерган на северо-западе Исламской Республики.
В этой связи интересно, что сторонники режима объясняют вовлеченность Ирана во внутренние дела Ирака, Ливана, Йемена, а также Сирии при Башаре Асаде тем, что таким образом Тегеран якобы сдерживал своих врагов на дальних подступах.
«Как только мы потеряли Сирию и уже почти потеряли Ливан, сионисты почувствовали нашу слабость и сразу ударили по нам в июне прошлого года», — утверждала 36-летняя Соха, участница провластного митинга в Тебризе.
Шанс на перемены
Так или иначе, Иран остается глубоко разделенным обществом. И, например, среди противников режима нередко можно встретить тех, кто поддерживает продолжение войны, но только в том случае, если атаки США и Израиля будут избирательными, без последствий для гражданского населения.
В любом случае протестно настроенные иранцы не видят хороших сценариев для себя. И в случае остановки войны, и в случае ее продолжения режим будет идти по пути еще большего ужесточения.
С избранием верховным лидером Моджтабы Хаменеи ключевые посты в стране занимают представители наиболее ястребиного крыла Корпуса стражей Исламской революции (КСИР), с которым и он сам связан очень тесно, будучи ветераном Ирано-иракской войны 1980–1988 годов.
Так, например, новым главой КСИР стал Ахмад Вахиди, которого разыскивает Интерпол за организацию теракта в Еврейском культурном центре в Аргентине в 1994 году. Новым же секретарем Совбеза Ирана вместо убитого Али Лариджани стал Мохаммед Багер Золькадр, которому по решению ООН запрещено передвижение за пределами страны.
И если до гибели аятоллы Али Хаменеи в Иране могли обсуждаться варианты «мягкого транзита», реформы, то теперь они полностью исключены. Это означает, что „
во внешней политике режим будет действовать максимально агрессивно, в частности, используя Ормузский пролив как инструмент сдерживания США. Даже в случае окончания войны, чего прежде никогда не было.
Помимо этого, отставные сотрудники КСИР говорили мне о том, что фетва аятоллы Али Хаменеи 2003 года, предписывающая, что Иран не должен обладать ядерным оружием, теперь может быть официально пересмотрена.
Во внутренней политике власти Ирана пойдут по пути ужесточения репрессий и поиска «пятой колонны», что уже наблюдалось после прошлогодней 12-дневной войны. В целом в 2025 году в Иране были казнены более 1 000 человек, что стало рекордным показателем за последние 15 лет.
С другой стороны, социальные и экономические проблемы никуда не уйдут. И властям придется реагировать на запросы жителей страны. Критики режима все как один убеждали меня в том, что после войны они снова выйдут на протесты при первом удобном случае.
Если при этом недовольным иранцам, а также сотням тысяч (возможно, миллионам) чиновников, силовикам и представителям духовенства будет предложена ясная политическая альтернатива с четкой программой перемен, у Ирана появится шанс на смену режима.

В результате крушения военно-транспортного самолета Ан-26 31 марта в Крыму погиб командующий 45-й армией ВВС и ПВО Северного флота Александр Отрощенко. Об этом сообщил губернатор Мурманской области Андрей Чибис, передает «Интерфакс».
О гибели Отрощенко ранее сообщали источники Русской служба «Би-би-си». Минобороны РФ эту информацию не комментировало, однако Чибис заявлял, что на борту рухнувшего самолета были служащие Северного флота.
Самолет Ан-26 разбился вечером 31 марта на территории аннексированного Крыма. Погибли 30 человек — 23 пассажира и семь членов экипажа. Власти РФ утверждают, что причиной трагедии стала техническая неисправность. ТАСС писал, что самолет врезался в скалу. Возбуждено уголовное дело.
Отрощенко с 2010 по 2013 год командовал морской авиацией Черноморского флота. Затем он возглавил морскую авиацию Северного флота, командовал 45-й армией ВВС и ПВО Северного флота. В 2019 году ему присвоили звание генерал-лейтенанта. В 2024 году Отрощенко назначили командиром смешанного авиационного корпуса Северного флота.
Как отмечает Русская служба «Би-би-си», Отрощенко принимал прямое участие в аннексии Крыма, а затем участвовал в боях в Сирии. По подсчетам журналистов, он стал 14-м российским генералом, погибшим после начала полномасштабной войны в Украине.

Минцифры разослало крупнейшим российским интернет-компаниям рекомендации по выявлению VPN-сервисов на устройствах пользователей, сообщил РБК со ссылкой на соответствующий документ.
Рассылка последовала после серии совещаний с участием ведомства, где обсуждались меры по ограничению использования VPN.
В документе описан трехэтапный механизм проверки: сначала компании должны определить IP-адрес устройства и сопоставить его с перечнями российских и заблокированных адресов; затем — попытаться выявить использование VPN через собственное приложение; и, наконец, проверить наличие VPN на устройствах с другими операционными системами, помимо iOS и Android.
При этом Минцифры отмечает, что второй этап «существенно ограничен» для устройств Apple: в iOS доступ к системным параметрам затруднен, а приложения изолированы друг от друга и не могут получать данные о работе других сервисов. В Android, напротив, предусмотрены инструменты ConnectivityManager и NetworkCapabilities, позволяющие приложениям получать информацию о текущем сетевом подключении, включая использование VPN.
В методичке также перечислены случаи, когда обнаружить VPN сложно или невозможно — например, если он настроен на уровне роутера: в такой ситуации на самом устройстве не остается следов его использования.
Кроме того, ведомство планирует сформировать «белый список» корпоративных VPN и легитимных прокси-серверов, которые бизнес применяет для защищенного доступа сотрудников к рабочим ресурсам.
Отдельно в рекомендациях подчеркивается, что постоянный поиск VPN на устройствах пользователей нежелателен, поскольку это может привести к повышенному расходу трафика и ускоренному разряду батареи.
По данным РБК, Минцифры попросило крупнейшие российские площадки ограничить доступ к их платформам пользователям с включенными VPN.

28 марта 2026 года из США депортировали на самолете несколько десятков россиян. При президенте Дональде Трампе подобные рейсы стали организованной практикой — точной статистики за 2025 год пока нет, но речь идет о сотнях людей. Уже известны случаи, когда депортация заканчивается уголовным преследованием: активиста Леонида Мелехина обвинили в оправдании терроризма, Артема Вовченко — в самовольном оставлении части. Что стало с подавляющим большинством депортированных, неизвестно: можно предположить, что многие из них, потеряв деньги и время, смиряются и остаются на родине. Но не все. «Новая газета Европа» рассказывает пять историй обычных россиян, которые пережили сначала сложную эмиграцию в США, напрямую столкнувшись с американской пенитенциарной системой и сложной бюрократией, а потом — депортацию, но всё равно отказались жить в России и продолжают поиски убежища. Супругов Екатерину и Павла Ракитянских раскидали по разным штатам — это едва не разрушило их семью. Кирилл, сидевший в одной иммиграционной тюрьме с Леонидом Мелехиным, был насильно возвращен в Россию, но, столкнувшись на родине с навязчивым милитаризмом, при первой же возможности рванул снова куда глаза глядят. Супруги Сахаровы и Алина сумели расположить к себе сотрудников транзитного аэропорта и не долететь до России. Александру пришлось в американской тюрьме многократно идти на конфликты с системой и победить ее, проявив исключительную волю к свободе.
ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ
«Как жить эту жизнь раздельно?»
Екатерина и Павел: Ростов-на-Дону — США — депортация — Франция
Звон цепей
Супруги Екатерина и Павел Ракитянские жили в Ростове-на-Дону. С 2017 года пара участвовала в протестных акциях в поддержку Алексея Навального и всегда голосовала против Путина и «Единой России». С 2014 года они наблюдали движение военной техники и поток беженцев, которые жили в палатках на вокзале, но всё равно вторжение 2022-го привело их в настоящий шок. В первые дни войны в Ростове прошли стихийные антивоенные акции, и на одной из них Павла задержали. Но он и потом продолжал выходить на одиночные пикеты с антивоенными плакатами.
— Мы не уехали сразу, надеясь, что ситуация изменится, — объясняет Екатерина. — Но в 2024 году мужу начали поступать угрожающие звонки с требованием явиться в отделение полиции, и стало ясно, что оставаться опасно. У Павла был друг, гражданин Америки. Он был готов нам помочь на первых порах.
Как и многие другие, пара понадеялась на программу записи на подачу убежища через официальное приложение пограничной службы США CBP One, о котором тогда широко говорили в миграционных и правозащитных сообществах. Оно было создано, чтобы упростить процедуру въезда в Штаты из Мексики, и использовалось в том числе людьми, намеревающимися запросить убежище.
Однако для подачи заявки требовалось физически находиться на территории Мексики (в зонах, определяемых системой геолокации), поэтому в сентябре 2024-го супруги прилетели в Тихуану. Там они ждали около пяти месяцев, но так и не получили слот, то есть приглашение явиться в назначенное время на границу и «сдаться».
— После инаугурации Трампа программу фактически закрыли, ждать было больше нечего (с января 2025 года практика записи через приложение была прекращена в рамках изменения миграционной политики США. — Прим. ред.). Тогда мы решили просить защиты у офицеров на границе, — вспоминает женщина.
Еще в Мексике пара пыталась найти адвоката, но после прекращения записи через CBP One цены на эти услуги резко выросли. Юристы не скрывали, что не могут гарантировать результат, и просили 20 тысяч долларов за ведение дела для двоих. Таких денег у семьи не было: они работали удаленно в IT и имели лишь небольшие сбережения. Ракитянские приехали к пограничному пункту Калексико на границе Мексики и США и сдались американским офицерам.
— Нас встретили с явным недовольством: «Какое убежище? У нас новый президент, мы не даем убежище». Я не могла понять, при чем здесь новый президент, если в стране есть закон. Но они, как мантру, повторяли одно и то же. Нас сразу заковали в цепи и начали оформление. „

Сам факт того, что тебя заковывают, уже шокирует хуже некуда: ощутить на себе тяжесть металла, звон цепей… Ни нос почесать, ни очки поправить.
Тебя ведут, ты не можешь ни шагу сделать нормально, семенишь, как муравей. Уже потом я поняла, что на границе нам ловко подсунули один документ — expedited removal, ускоренное выдворение (депортация из США без суда при отсутствии оснований для въезда или пребывания. — Прим. ред.). Нам не дали его прочитать. Просто дали электронную ручку и сказали: «Подпишите здесь, это для вашего дела». Получилось, что мы сами подписали бумагу, будто незаконно ворвались в страну.
Его — в Калифорнию, ее — в Аризону
Америка долго казалась «землей обетованной» для политической эмиграции — местом, где защищают права человека и где получить убежище даже проще, чем в Европе. Поэтому после начала войны туда массово поехали те, кто оказался выдавлен из РФ, хотя никогда не планировал эмиграцию и часто не имел о ней представления. Но здесь многих ожидало неприятное открытие: путь к американской мечте лежит через американскую иммиграционную тюрьму (или детеншен, как на американский манер говорят сами политэмигранты) — и это порою похоже на чистилище между двумя мирами.
На границе Ракитянских продержали двое суток, затем их разлучили: Павла отправили в тюрьму «Империал» в Калифорнии, а Екатерину два дня спустя увезли ночью в автобусе в миграционное учреждение в Сан-Луисе в Аризоне.
— Из нас двоих полицейскому преследованию в России подвергался только мой муж, — поясняет Екатерина. — И оказалось, что в США вас не считают супругами, даже если вы официально расписаны. Вас рассматривают по отдельности! Так семьи и разъединяют. И никто ничего не объясняет. Тебя просто везут как вещь.
В тюрьме Сан-Луиса женщину много часов держали в приемном отделении без объяснений и без возможности позвонить, затем выдали дырявую застиранную одежду, пластиковые коробки для вещей и повели через мужской блок. „

— Идем по темному коридору грязному, по обе стороны двери с решетками, за ними сидят мужики в оранжевом. Увидев нас, они кидаются на эти решетки и улюлюкают. Это было как в кино — только по-настоящему страшно,
— вспоминает Екатерина.
В Сан-Луисе она провела неделю. В комнате было двенадцать женщин, в основном из стран СНГ. Связь работала плохо, но через знакомых Екатерине всё же удалось связаться с мужем. Затем был этап в Александрию (Луизиана) — самолетом, на который собрали около двухсот женщин с разных участков границы. Перед отправкой всех снова заковали в цепи, и сам этап занял несколько суток.
— Меня потрясало в этих перевозках отношение к женщинам, честно говоря, — сокрушается Екатерина. — В автобусе был только металлический туалет без бумаги. А женщины все закованы, и у некоторых были критические дни, им просто говорили терпеть и не давали ни обезболивающих, ни средств гигиены. Сочувствия не было даже от женщин-офицеров. До нормального туалета мы смогли добраться только спустя много часов — уже в самолете, где выстроилась длинная очередь, и там, наконец, выдали прокладки.
Луизиана: подъем в 3:30
Екатерину привезли в Richwood Correctional Center, частную тюрьму, которая используется в том числе для содержания иммиграционных задержанных. Новеньких было около двухсот, а приемная зона рассчитана максимум на тридцать человек. Их поставили в очередь на улице — в тонких пижамах, на холоде, с паром изо рта, часов на четыре-пять, пока шел прием. В какой-то момент Ракитянская просто села на землю, потому что уже не было сил стоять.
Ночью женщин распределили по юнитам — большим помещениям примерно на сто человек, с двухъярусными кроватями. Туалет и душ находились прямо в комнате, за символическими перегородками, личного пространства не было. „
Камеры наблюдения были направлены на душевые, и доступ к ним имели офицеры, в том числе мужчины. Ни о какой приватности речи вообще не шло.
Распорядок дня, по словам Екатерины, был «отдельным адом»: подъем около 3:30 утра, несколько минут на сборы и завтрак, строгие правила и постоянные проверки. На еду давали около двадцати минут, и в кафетерии запрещалось разговаривать или задерживаться — за любое нарушение могли накричать или выгнать. Питание было скудным: рис, овсянка и непонятный фарш, никаких фруктов и овощей, очень маленькие порции. Средства гигиены выдавали минимально, и, если во время обысков находили «лишний» рулон бумаги или дополнительный флакон шампуня, их могли изъять.
— Нам также говорили, что за нами постоянно наблюдают и оценивают наше поведение. Любой инцидент фиксируется: с кем-то поругалась — поставили галочку; унесла из кафетерия печеньку — уже воровка и плохая характеристика для дела. От этого, как нам объясняли, зависит, как тебя потом будут воспринимать в суде, — рассказывает россиянка.
В Луизиане Екатерина провела около месяца. Сотрудник ICE (Иммиграционная и таможенная служба США) заявил, что в базе нет записи о ее прошении на убежище. Ей пришлось написать его и потребовать интервью. Через неделю ее вызвали, но вместо стандартного «интервью на страх» (так эмигранты называют между собой Credible Fear Interview — первое собеседование после перехода границы, на котором проситель убежища должен убедительно доказать, что он находится в опасности в своей родной стране) ей провели процедуру, где нужно подтвердить факт уже пережитых пыток.
Дело в том, что система убежища, работающая в США, изначально строилась под поток мигрантов из Латинской Америки. Она ориентирована на людей, которые уже испытали насилие у себя на родине: угрозы, нападения, преследования со стороны банд. Российские заявители обычно говорят о другом: о риске мобилизации или будущего преследования, уголовных делах за слова, политическую позицию или антивоенную деятельность. Эти кейсы хуже вписываются в привычную логику и потому хуже распознаются судебной системой США. В результате от заявителей требуют доказательств, которые невозможно предоставить, и россияне всё чаще получают отказы, за которыми следует депортация.
— Меня спрашивали только о физическом насилии. Я пыталась объяснить, что мой страх связан с тем, что моего мужа могут посадить или забрать на войну, но каждый раз слышала: «А с вами лично это было?» — возмущается Екатерина.
Интервью закончилось отрицательным решением. Однако Екатерине не выдали никаких документов. А срок апелляции — всего 14 дней. Он истек, и Екатерина автоматически попала под депортацию, хотя ее муж, основной заявитель, в «Империале» к тому моменту еще даже не прошел свое первое интервью.
Офицер Джонсон
Через месяц Екатерину перевели в частный иммиграционный центр временного содержания Otero Processing Center в Нью-Мексико. Условия там казались полегче: подъем в шесть утра, начали давать фрукты. Женщины жили в комнате примерно на пятьдесят человек. Связь с мужем почти отсутствовала.
— За четыре месяца в детеншенах нам разрешили поговорить напрямую по телефону всего два раза — по двадцать минут и под прослушкой. В остальное время мы общались письмами, — вспоминает она.
Екатерина уверена, что их специально развели по разным учреждениям и рассматривали дела отдельно.
— По закону, если основной заявитель получает позитивный результат, супруг может присоединиться к делу. Он в итоге получил одобрение, но меня к тому моменту уже поставили на депортацию, — говорит она.
По словам женщины, офицер ICE Джонсон, который занимался ее делом, вел себя пренебрежительно и высокомерно. Когда интервью Павла одобрили, женщина подала Джонсону петицию о пересмотре своего дела и приложила свидетельство о браке. Он посмотрел бумаги, сказал: «Ага», — и ушел.
На своем первом судебном слушании в Калифорнии муж Екатерины Павел спросил судью, сможет ли он остановить депортацию, если впишет жену в свое дело. Судья ответил, что да. Но в тот момент Екатерину уже готовили к отправке.
Женщине сказали, что, если она откажется от депортации, это будет считаться федеральным преступлением, и ее отправят за это в настоящую федеральную тюрьму. Офицеры ICE пытались ее запугать, и кажется, у них получилось. „
— Я уже видела, как выглядят люди, которые сидят в детеншенах годами: молодые девушки с черными кругами под глазами, как у панды, и полностью измотанной психикой.
Я очень боялась, что меня снова отправят в тюрьму и будут держать там сколько угодно. После трех месяцев в детеншенах у меня уже не осталось сил бороться, — признается она. — В одном из наших разговоров муж сказал мне: «Мир большой. На Америке жизнь не заканчивается. Мы прорвемся». И я согласилась на депортацию.
Просьба о самодепортации
Ее отправили обычным пассажирским рейсом через Пекин. В аэропорту китайские сотрудники отдали ей документы и показали гейт. С этого момента Екатерина летела уже как обычный пассажир. В Шереметьево она спокойно вышла через электронные ворота, счастливо избежав и разговоров с пограничниками, и дополнительного досмотра.
— Я была в шоке и депрессии от разлуки с мужем и неизвестности, — говорит Екатерина. — Когда мы снова смогли с ним связаться, он рассказал, что происходит в судах. Люди приходили с адвокатами и доказательствами — и всё равно получали негатив. Семьи разъединяли постоянно: один супруг оставался в Америке, другой — в России, и никто не мог сказать, получится ли когда-нибудь воссоединиться. Мы с мужем вместе с 2012 года и никогда раньше не расставались надолго. Мы ехали в Америку вместе — как семья. И перспектива жить по разные стороны океана годами просто не укладывалась в голове. Как жить эту жизнь раздельно?
Когда Павел наконец попал к своему судье, он заявил: «Мою жену депортировали, хотя на прошлом слушании Вы обещали, что ее депортация будет остановлена. Я не могу оставаться здесь без нее и прошу о самодепортации». Судья был удивлен и даже извинился, объяснив, что это произошло из-за разных юрисдикций: дело Екатерины рассматривалось в Техасе, дело Павла — в Калифорнии.
Супруга депортировали 14 июля. В Шереметьево его подробно допросили, но отпустили.
— В Ростов самолеты до сих пор не летают, поэтому мы встретились на вокзале, — вспоминает Екатерина. — Я сначала даже не узнала его: как будто мексиканец стоял передо мной. В Калифорнии он сильно загорел, там солнце палит нещадно. „
Я обняла его и только тогда поняла, как сильно он похудел, килограммов на десять, наверное: лицо изможденное, майка висит как на вешалке…
Оставаться в России после всего пережитого Екатерина с Павлом не могли:
— Законы становились всё жестче, и мы понимали: рано или поздно это закончится для Павла тюрьмой или военной службой. Мы решили снова уезжать и просить убежище во Франции — одной из немногих стран, которая сейчас принимает оппозиционно настроенных россиян, — говорит Екатерина.
Сейчас семья находится во Франции и ждет решения о предоставлении политического убежища.
ИСТОРИЯ ВТОРАЯ
«Я понял, что в России я остаюсь один»
Кирилл: Стерлитамак — США — депортация — Мексика
Пощечина за Украину
Кирилл — 33-летний житель Башкортостана, владелец кузовного автосервиса, который он унаследовал в 16 лет, когда его родители погибли в автокатастрофе. После этого он бросил Химико-технологический колледж в Саратове, вернулся в родной Стерлитамак и сам стал вести семейный бизнес. С 2018 года заинтересовался политикой, смотрел оппозиционные каналы, в 2021 году участвовал в протесте в Уфе в поддержку Алексея Навального. Там его задержала полиция:
— Нас продержали в клетке за решеткой часов шесть без протокола, потом переписали данные и отпустили. Но после этого у меня начались проблемы в бизнесе — начали ходить все подряд: налоговая, МЧС, пожарники, электрики… Я понял, что это не просто так, — рассказывает молодой человек.
Начало войны в Украине он воспринял резко отрицательно:
— Я вообще не мог с этим жить. У меня внутри всё переворачивалось, а вокруг 99% людей это поддерживают. Я понял, что я вообще один остаюсь, — переживает Кирилл.
На этом фоне возник конфликт с одним из клиентов — «авторитетом» из криминальной среды, с которым у него до этого были почти дружеские отношения и которому он ранее делал машины за символическую плату: „
— Он мне говорил: «Если бы мы не напали, ты бы уже здесь окопы рыл, НАТО бы тут стояло». Я смотрел на него и понимал, что мы существуем в разных мирах.
Кульминацией стал эпизод на дне рождения самого Кирилла, который он отмечал у себя дома вместе с этим человеком и его окружением.
— Когда я сказал за столом, что я за Украину, сначала тишина была, а потом один из присутствующих просто дал мне пощечину. Я возмутился, меня в ответ пнули ногой в живот. Я психанул, сел в машину и уехал, — вспоминает он.
На фоне продолжающегося давления и полной изоляции со стороны своего привычного окружения Кирилл принял решение уезжать:
— У меня даже не было четкого плана — я просто оформил загранпаспорт и начал всё продавать. Два года ушло, чтобы продать дом и бизнес, примерно за 50% от стоимости, лишь бы уехать. Про Америку сначала вообще не думал — это уже позже появилось, когда я познакомился с людьми, у которых сын жил в США и согласился меня принять, дать адрес и выступить поручителем при подаче на убежище. В 2024 году я покинул Россию, — рассказывает он.
Надо было помалкивать
После пересечения границы США молодой человек оказался в детеншене и сначала рассчитывал на быстрое освобождение после положительного «интервью на страх». Но начиная с 14 июня 2024 года выходцев из стран СНГ внезапно перестали выпускать из иммиграционных тюрем: людей, уже оформленных на выход, стали возвращать обратно без объяснений. Кирилл связался из детеншена с тем самым поручителем, который обещал ему поддержку, и заплатил ему значительную сумму за будущую помощь, а также нанял и полностью оплатил услуги адвоката.
Кейс молодого человека строился в основном на косвенных доказательствах. Мужчина передал адвокату телефон и ноутбук, где были скриншоты переписок, в которых его называли «бандеровской тварью» и желали сдохнуть, подтверждения донатов команде Навального и личные фото. При этом официальных документов у парня не было — ни протоколов задержания, ни уголовного дела. История с давлением (визиты МЧС, налоговой и других служб) также осталась без документального подтверждения и основывалась только на его словах. Адвокат, по словам Кирилла, на его же деньги регулярно приезжала в детеншен и много работала с другими клиентами, тогда как с Кириллом встречалась лишь мимоходом:
— Мы нормально поговорили с адвокатом только в день суда: впервые сели, два часа посидели, она быстро пробежалась по вопросам — всё с бухты-барахты. „
Потом, уже на процессе, судья Перри заявила мне, что я практически сам виноват, надо было просто помалкивать, если все вокруг за войну, а я против.
Она сказала: «Я слышала, что в России не принято говорить о политике и религии за столом, при большом количестве людей», — вспоминает Кирилл.
В результате после двух длительных и мучительных для него заседаний он получил отказ в убежище. После отказа Кирилл подал апелляцию, однако ее рассмотрение затянулось. Тем временем его перевели в другой центр содержания.
— В Аризону нас везли как опасных преступников — в кандалах, шаг нормально сделать не можешь. В отличие от «Империала», где было чище и просторней, в Сан-Луисе потолки низкие, всё какое-то грязное, дешевый пластик, на стенах зато везде портреты Трампа, и общее ощущение, что здесь к тебе относятся хуже, — продолжает Кирилл.
После этапирования в Аризону их вдесятером разместили в крошечной комнате, рассчитанной на одного человека: русских, индусов, бангладешцев, китайцев. В помещении — духота, резкий запах, антисанитария; люди вынуждены находиться вплотную друг к другу, некоторые спали прямо у туалета. В этих условиях без нормального сна и воздуха они провели около 25 часов. Потом их распределили по блокам.
Однокамерник Мелехин
По наблюдениям Кирилла, система в Аризоне была устроена так, чтобы исключить любые устойчивые связи между заключенными и лишить их ощущения контроля над происходящим:
— Нас постоянно разлучали: если ты с кем-то начинаешь общаться, тебя сразу переведут. Даже в автобусе, если видят, что вы вместе, могут специально рассадить. Всё по номерам, имя свое забываешь. Тебя вызывают как номер, ты уже не человек, а какая-то цифра. Постоянные переклички, пересортировки — сегодня ты здесь, завтра в другом месте, — описывает Кирилл условия содержания в Сан-Луисе. — Там охранники вообще другие — мелочные, злые, надзиратели в чистом виде. Помню момент с парнем по имени Глеб — он очень показательный. Заходят надзиратели, ведут какого-то заключенного — и сразу к Глебу: «Собирайся, переезжаешь». А у Глеба нижняя койка, он уже хоть как-то устроился. Он отвечает: «Зачем? Мне и тут хорошо». В ответ — угрозы. И пока они угрожают, они уже забирают его вещи, вытаскивают матрас. „
И тут надзиратель берет нашу самодельную настольную игру — мы ее сами рисовали, чтобы хоть как-то убивать время, — и просто рвет ее у всех на глазах. Без причины. Просто потому, что может.
В такие моменты становится ясно: у тебя нет ни своего места, ни своих вещей, ни даже мелочей, которые тебе помогают не сойти с ума.
В Аризоне он познакомился с другими политэмигрантами из России, среди которых оказался Леонид Мелехин из Перми.
— Там были классные пацаны, мы постоянно вечерами по душам разговаривали. Я с такими людьми раньше просто не сталкивался: поговоришь — и жить хочется, даже в этом месте, — вспоминает Кирилл.
Вскоре он узнал, что ему отказано в апелляции. Депортация могла произойти в любой момент, поэтому нужно было поскорее вернуть себе телефон и ноутбук, которые адвокат после суда передала поручителю. Сам Кирилл ничего сделать не мог — любые вопросы решались только через офицера ICE. Поэтому мужчина ждал его прихода, чтобы договориться о получении вещей.
— Айс приходил один раз в неделю, всегда очень рано утром. Я боялся его пропустить и целую неделю каждое утро караулил у окна. Я нашел в нашем юните испаноговорящего паренька и попросил его помочь в переговорах с офицером.
Тот офицер говорил по-испански, а английский Кирилл знал еще плохо. Когда сотрудник наконец пришел, Кирилл разбудил своего испаноговорящего друга, и они подошли к нему вместе. Но офицер не стал их слушать, махнул рукой, выругался по-испански, затем хлопнул дверью и ушел.
— Я целую неделю потратил на этого персонажа — и всё впустую, — сокрушается Кирилл, — е-мое, и так настроение было никакое! И тогда Леня Мелехин мне сказал, что у него есть кореш, который занимается посылками из Америки в Россию, и можно отправить посылку через него прямо на адрес моей сестры. Я согласился, потому что на этих айсов уже вообще надежды не было. Так и сделали. Посылка приехала в Москву уже после моей депортации.
Кто, если не ты
В Шереметьево депортированных встретили сотрудники аэропорта и полиция и посадили ожидать допроса.
— Я захожу, сидит мужик, спрашивает, что я забыл в США. Я говорю: «Заработать хотел». Он: «Много заработал?» Я просто на себя показываю, а вид у меня был ужасный, я месяцев семь не стригся, волосы в разные стороны торчали. Он такой: «Всё, иди дальше», — рассказывает Кирилл.
Через несколько часов ему вернули документы и выпустили:
— У меня на руках два паспорта, права. Я иду и не верю: всё, свободен! Рядом какая-то женщина говорит по-русски — это очень непривычно звучало после тюрьмы.
В Москве он встретился с сестрой, получил наконец свою американскую посылку и устроился на работу — красить машины. Москва произвела на него гнетущее впечатление.
— Я был шокирован, — говорит Кирилл: — В метро, на стенах, на экранах — везде одна и та же навязчивая реклама: «контракт», «выплаты», «СВО», «кто, если не ты», деньги, армия — со всех сторон, везде и постоянно. Прихожу на работу — и там то же самое: часы висят с Путиным и Медведевым. Хочешь или нет, а ты на эти портреты всё время смотришь, просто чтобы время узнать… „
А тут еще у меня с сестрой конфликт случился. Она мне помогла деньгами, когда я приехал вообще без ничего, но поговорить по душам не получилось: я ей о наболевшем, она мне: «Слава России!»
Это меня вообще добило, я же от этого всего уезжал, а меня обратно в это засунули! Плюс мне друзья из Башкирии написали, что меня дома уже ждут некие суровые парни, и возвращаться даже к могилам родителей небезопасно…
Последней каплей стала для Кирилла переписка с Леонидом Мелехиным: в последнюю декаду июля тот написал ему в инстаграм из Марокко, что ожидает рейс в Шереметьево. Оказалось, что 11 июня Леонид проиграл апелляцию и теперь находится в процессе депортации. Между друзьями завязалась переписка: Кирилл рассказывал, как сам прошел через Шереметьево, успокаивал друга, что серьезных вопросов не задают, и советовал не бояться. Мелехин расспрашивал о прохождении границы, делился новостями о других заключенных и писал, что после возвращения собирается ехать к семье. Затем Леонид пропал со связи, а через пару дней Кирилл узнал, что в Шереметьево его сразу арестовали.
— Я сказал на работе, что мне надо слетать в Башкирию, и я вернусь через две недели. Но я уже знал, что не вернусь. Прошелся в последний раз посреди машин и мысленно попрощался с этой работой навсегда, — рассказывает он.
Затем через Беларусь Кирилл улетел сначала в Тбилиси, а потом в Мексику, где он уже знал, как жить, и куда перебрались его знакомые, с которыми он сидел в иммиграционных тюрьмах США. В планах молодого человека не только новая жизнь, но и новая профессия, о которой он пока не готов говорить, чтобы не сглазить.
ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ
«Мне сказали, что я с 2012 года выступал ради убежища»
Андрей и Екатерина: Мытищи — США — депортация — Мексика
Уехать, чтобы не молчать
Видеоблогер Андрей Сахаров и его жена Екатерина жили в подмосковных Мытищах. В России он выступал в поддержку Алексея Навального, выходил на митинги и открыто высказывался в соцсетях. После начала войны 24 февраля 2022 года они с женой решили покинуть страну: независимые медиа к тому моменту уже выдавили из России, и любое нелояльное власти высказывание становилось небезопасным. „
— Я понимал, что молчать не буду и не хочу поддерживать военную машину — ни рублем, ни как-либо еще.
За десять лет, от Болотной до 2022 года, стало ясно, что в России ничего изменить не удалось, — с сожалением признает Андрей.
Его страница во «ВКонтакте» заблокирована по требованию прокуратуры — по его мнению, это означает, что публикации сочли незаконными.
В июле 2022 года семья уехала в Грузию. В конце 2023-го он оформил доверенность в российском представительстве в Грузии и продал всю недвижимость в России. Там же Андрей вместе с друзьями снял документальный фильм об антивоенных эмигрантах «Бежать нельзя остаться», его премьера состоялась в феврале 2024 года в Тбилиси.
— Оставаться в Грузии было тревожно: в Тбилиси уже произошло предполагаемое отравление журналистки Ирины Баблоян, и активиста Рафаила Шепелева уже похитили и вывезли в Россию, чтобы там судить, — вспоминает он.
Поэтому Андрей с женой и другом решили попросить убежище в США и купили билеты в Мексику. Несколько месяцев они прожили в Мехико, затем переехали в Тихуану, где ждали запись через приложение CBP One. Ожидание заняло восемь месяцев — вдвое дольше и сильно дороже, чем они рассчитывали: «Мы платили за жилье как туристы, а это в два-три раза дороже местных цен». В это же время Сахаров на митинге в Мехико познакомился с пермяком Леонидом Мелехиным, с которым позже оказался в одном детеншене.
Переход был назначен на 18 октября 2024 года. К тому моменту миграционная политика США уже изменилась, и было ясно, что их надолго поместят в детеншен. Мужчина безуспешно пытался уговорить жену и друга остаться в Мексике. Они всё же пошли на границу, где на них сразу надели наручники.
Русских не выпускать
На границе Андрей просидел десять дней, его жена — 17. Люди спали на полу под фольгированными одеялами, в холодном помещении с постоянным светом. Там же проводился короткий опрос, после которого от них потребовали поставить электронные подписи без объяснений.
— Позже оказалось, что мы таким образом подписали документ о незаконном пересечении границы, и впоследствии это сыграло против нас, — приходит к выводу Андрей (то же самое произошло с Екатериной и Павлом Ракитянскими, история которых рассказана выше).
Супруги Сахаровы провели в миграционной тюрьме «Империал» девять месяцев — в одном детеншене, но в разных блоках.
— Мы могли переписываться и раз в неделю встречаться, но и эти встречи нам постоянно пытались испортить: жену перед ними унизительно обыскивали, а в комнате специально включали кондиционер на максимум, так что мы сидели и дрожали даже в кофтах, — возмущается мужчина.
По его словам, его жену несколько месяцев не могли отвезти к врачу, несмотря на проблемы со зрением. И лишь после его жалобы начальнику тюрьмы Екатерину наконец направили в больницу и сделали ей очки.
СМИ писали, что еще в мае 2024 года в системе ICE появилась внутренняя директива (в просторечии — «бан»), направленная на то, чтобы россиян — просителей убежища не выпускали из детеншенов до рассмотрения дела в суде.
— У нас был спонсорский пакет, который по правилам позволял выйти на поруки, — объясняет Андрей. — За нас поручился мой друг — гражданин США, работающий в Tesla. Но даже при наличии спонсора русских всё равно в тот момент уже не выпускали. Была и еще одна вещь: русским начали выдавать бумаги о том, что они представляют угрозу безопасности США. Такую бумагу вручили моей жене и моему другу, что однозначно лишало их шансов на досрочное освобождение.
При этом официально в материалах дела они не фигурировали, из чего Андрей заключил, что документы были сфабрикованы с целью давления на заключенных.
Раз родители в России — значит, там угрозы нет
Еще находясь в Мексике, Сахаровы наняли адвоката. По словам Андрея, она оценила его шансы как высокие. Дела супругов рассматривались вместе, он был основным заявителем. Суд назначили на начало февраля 2025 года, однако первое заседание сорвалось, потому что адвокат вовремя не загрузил доказательства, и слушание перенесли на три месяца.
Финальное заседание состоялось в мае того же года. К этому моменту отношение к политическим беженцам в США сильно изменилось: если раньше судья Джеффри Мунис, который рассматривал кейс Сахаровых, одобрял до 95–98% политических кейсов, то теперь его показатель снизился до менее 30%.
— Во многом это связано и с тем, что среди россиян появилось огромное количество фиктивных кейсов, — делится Андрей своими размышлениями. — „
По моим наблюдениям, многие не вели политической деятельности и не подвергались реальному преследованию: кто-то выходил на один пикет ради протокола, кто-то покупал готовые истории. В итоге под подозрение попадали и те, у кого основания были реальными.
Меня фактически поставили в один ряд с такими людьми, хотя я предоставил скриншоты из «ВКонтакте», начиная с 2012–2013 года, реальные акции, свои работы — уличить меня в том, что моя позиция внезапно изменилась, было невозможно. Плюс моя страница была заблокирована по требованию прокуратуры — это тоже говорит о чем-то. Но судья решил, что раз мои родители продолжают жить в России, значит, мне ничего не угрожает, и что моя политическая активность с 2012 года — участие в митингах и посты во «ВКонтакте» — якобы велась ради получения убежища! Я был возмущен. Я считаю, что у меня был сильный кейс, и то, что мне отказали, — это, конечно, беспрецедентно.
После отказа супруги еще около месяца ждали письменного решения, оставаясь в детеншене. Проведя там в общей сложности девять месяцев, они решили не подавать апелляцию и подписали заявление на самодепортацию.
Добрый марокканский полицейский
Супругов отправили в Россию через Касабланку. В аэропорту их поместили в небольшую комнату под охрану. У Андрея на руках были посадочные талоны Касабланка — Москва, а паспорт и все документы находились у сотрудников аэропорта. Он знал, что в таких папках иногда лежит описание кейса и если с этими бумагами прилететь в Россию, они сразу попадают к силовикам.
Мужчина попытался поговорить с марокканцами, попросил их хотя бы показать документы из своей папки, но получил отказ. И тут они увидели его посадочные талоны и почему-то попытались вырвать их у него из рук. Он сказал, что ничего им не отдаст. Начался скандал, подбежал полицейский.
— Я понял, что так ничего не выйдет, — вспоминает Андрей. — Через некоторое время я снова подошел к этому же полицейскому, уже спокойно. Извинился за резкий разговор и объяснил свою ситуацию: девять месяцев в американской тюрьме, в России из-за моих видео у меня могут быть серьезные проблемы. Мы разговорились. Он угостил меня сигаретой и согласился помочь.
Полицейский сам помог им купить билеты до Стамбула — это был единственный подходящий рейс в тот день и проводил пару на посадку.
— Речь не шла ни о какой взятке — человек просто нам помог. Благодаря этому мы улетели в Стамбул, а не в Россию, — говорит Андрей.
После этого супруги Сахаровы решили вернуться в Мексику, где, как они надеялись, проще легализоваться. В Грузии такой возможности у россиян практически нет, плюс там они чувствовали себя менее безопасно.
— Когда мы вышли из тюрьмы, у нас было примерно 12–13 тысяч долларов, но они быстро закончились: Стамбул, телефон, жизнь в Тбилиси, возвращение в Мексику. В итоге всё ушло под ноль, — подводит итоги Андрей. „
— В целом это «приключение» обошлось мне примерно в 25 тысяч — на меня, жену и собаку.
Для нас это было важно, потому что мы относимся к собаке как к ребенку. Перед переходом через границу мы перевезли ее в США через людей, которые этим занимаются, и передержка стоила около тысячи долларов в месяц. Никто не рассчитывал, что мы проведем в детеншене девять месяцев, а всё это время за нее нужно было платить.
В Мексике супруги пытаются начать всё заново. Он берет заказы на видеомонтаж и съемку, хочет со временем собрать небольшой видеопродакшн — реклама, мероприятия, видеоконтент. Жена работает менеджером по продажам в онлайн-школе для русскоязычных детей за рубежом.
— Пока есть сложности из-за языка: мы только начали учить испанский. Но мы хотим закрепиться здесь и со временем получить документы. Российский паспорт сильно ограничивает передвижения, а я хочу продолжать свой журналистский проект и иметь возможность путешествовать. Думал я и про Европу, но после всего понял одну вещь: я больше не хочу полностью доверять свою судьбу решениям какого-то правительства. Уж лучше пробиваться самому и строить жизнь там, где это возможно сделать своими силами, — заключает Сахаров.
ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ
«Вы можете выступать в собачьей будке»
Алина: Нижегородская область — США — депортация — Грузия
Цветы для Навального
Алине (имя по ее просьбе изменено) 29 лет, она мастер бьюти-индустрии из Нижегородской области. Алина называет себя сторонницей Алексея Навального и противницей войны, но подробно рассказывать о своей активистской деятельности не готова: говорит, что до сих пор не чувствует себя в безопасности.
Летом 2023 года она уехала из России и несколько месяцев провела в Грузии. Девушка планировала просить убежища в США через программу CBP One. Она рассчитывала пройти тем же путем, которым к тому времени уже воспользовались многие эмигранты: в Америке у нее был друг и потенциальный спонсор, готовый помочь на первых порах. Перед вылетом в Мексику Алина на две недели вернулась в Нижний Новгород — повидаться с родными. Именно тогда произошло ее последнее задержание в России.
— Я не знала, когда снова увижу родных, — говорит Алина, — поэтому на свой страх и риск полетела в Россию. Там меня застала смерть Алексея Навального… Я проплакала весь день, а потом узнала, что люди несут цветы на площадь Минина и Пожарского, и тоже пошла — уже не думая о рисках. Полиция запретила возлагать цветы, и тогда я просто встала с этим букетом в одиночный пикет на главной пешеходной улице. За это меня и задержали.
В отделении задержанных несколько часов допрашивали, требуя назвать организаторов акции. „
Фамилию Навального при этом старались даже не произносить. От Алины требовали реальный адрес, номер телефона, отпечатки пальцев и фотографию.
По ее словам, сотрудники давили, грубо обращались и угрожали статьей о неповиновении. Адвоката к ней не пустили, хотя она успела написать в «ОВД-Инфо».
Через три часа девушку отпустили, предупредив, что «займутся ею позже». После этого ей начали звонить с незнакомых номеров. Когда она уже была за границей, такие же звонки стали поступать ее брату — звонившие спрашивали, где она и когда вернется.
Опасная Мексика и голодовка на бордере
Алина прилетела в Мексику в марте 2024 года и стала ждать дату перехода через приложение CBP One.
— Тогда все рассчитывали, что ожидание займет месяц-полтора, — вспоминает она, но сроки всё увеличивались — и вместе с ними расходы. Люди жили на свои накопления: многие продали квартиры, машины — всё, что было в России, рассчитывая начать на эти деньги жизнь в Америке. А в итоге они оставляли их в Мексике, дожидаясь даты. Жилье дорогое: я, например, платила за комнату около 600 долларов в месяц, отдельная квартира могла стоить 900–1000 долларов. Если ждать восемь-девять месяцев, это огромные суммы.
Девушка рассказывает, что в Мексике опасно:
— Особенно для белых людей, потому что мы очень сильно выделяемся. Уже по пути из аэропорта до отеля за тобой может начаться слежка. Первые месяцы мы вообще не выходили на улицу после того, как стемнеет. Полиция там сильно коррумпирована: тебя могут остановить на улице и требовать «штраф», потому что ты иностранец. А еще в Мексике очень высокий уровень сексуализированного насилия, поэтому есть специальные «безопасные» автобусы и вагоны метро — только для женщин.
Алина получила дату перехода через приложение CBP One и пришла на пограничный пункт в Калексико. После оформления ее перевели в помещение для просителей убежища, где она провела шестнадцать дней. Это был большой зал, разделенный матами на зоны — мужскую, женскую, для ЛГБТ и для матерей с детьми. Люди спали на полу на матах, укрываясь фольгой. Из-за сильной вентиляции в помещении было очень холодно, но брать из рюкзаков дополнительную одежду не разрешали и второго одеяла не давали. Подушек не было — многие подкладывали под голову кроссовки.
— Я семь дней сидела на голодовке, потому что у меня есть психическое заболевание, при котором мне важно регулярно принимать лекарства. Мы с адвокатом заранее подготовили письма от врачей и схему лечения, я передала документы офицерам, но их просто убрали в портфель и сказали, что разберутся позже. У меня началась сильная паника — я знаю, что со мной происходит без медикаментов. Поэтому я отказалась от еды и требовала, чтобы медики ознакомились с документами и дали мне лекарства. „
Параллельно я требовала хотя бы нормального душа: в первые дни нас водили мыться один раз, и всего на три минуты, и пожилые люди даже раздеться за это время не успевали.
На восьмой день голодовки офицеры сказали, что завтра меня переведут в детеншен, но меня никуда не увезли — позже стало ясно, что это была попытка заставить меня прекратить голодовку. В итоге на границе я провела шестнадцать дней, — вспоминает она.
«Вас били, но не так сильно»
Алину перевели в иммиграционный центр временного содержания в середине декабря 2024 года. Там она провела около семи месяцев, ожидая решения по своему делу. Людей держали в большом помещении-ангаре примерно на шестьдесят человек, с двухъярусными кроватями, столами, душем и туалетом. Люди находились там круглосуточно, еду приносили в помещение. Раз в день их выводили на прогулку во двор, а в течение дня можно было выходить в небольшой закрытый бетонный дворик. Связь с внешним миром поддерживали через стационарные телефоны и несколько планшетов, которыми пользовались все.
— Надо понимать, что в американской системе убежища дело сразу рассматривает иммиграционный судья, и очень многое зависит от того, к кому конкретно ты попадешь, — объясняет Алина.
Девушка заранее нашла адвоката и заключила с ним контракт на 10 000 долларов: 5 000 при заключении договора и еще 5 000 за неделю до суда. Кейс они подготовили заранее и были уверены в успехе. На втором мастер-суде (предварительное заседание в Иммиграционном суде США, на котором решаются только процедурные вопросы, без рассмотрения дела по существу, таких заседаний может быть несколько) 5 января 2025 года судья назначила финальное слушание на середину апреля — это стало для Алины первым ударом. После инаугурации Трампа, прошедшей 20 января того же года, в системе началась «чистка»: увольняли судей, меняли прокуроров, резко упала статистика одобрений. К апрелю решения судов стали непредсказуемыми даже для адвокатов.
— Мы пытались найти какую-то логику, но ее не было! Как только казалось, что ты ее нащупал, она переставала работать, — рассказывает Алина. — В тюрьме больше всего разбирает от несправедливости, которую ты там видишь. Это всё рандом: в каком настроении судья, понравишься ли ты ему, какой будет прокурор. Я знаю людей с сильными кейсами, которые проигрывали, и знаю случаи, когда выигрывали по придуманным или покупным историям. Такие кейсы стоят тысячи долларов, и самое обидное, что по ним тоже выигрывают. Меня поражали рассказы сокамерниц и что звучало в судах: «Вас задерживали, но не так часто. Вас били, но не так сильно». Девочке с религиозным кейсом судья сказал: «Ну поменяйте религию». „
Когда рассматривали мой кейс, судья сказал: «Мэм, но Навальный же уже умер. Как вы можете быть его сторонницей и последовательницей?
Вы относитесь к двум социальным группам — сторонники Навального и люди, которые выступают против войны. Но в этих группах можно измениться. Можно выступать на улице, как делали это вы, или делать это в собачьей будке. А можете вообще изменить свое мнение». У меня адвокат сидела вот с такими глазами!
На втором слушании в начале мая судья сразу объявил отказ и спросил, будет ли девушка подавать апелляцию. «Да, конечно, буду», — сказала она тогда. Позже она поняла, что не готова еще девять месяцев провести в тюрьме, и начала готовиться к депортации: расспрашивала в своем блоке женщин, чьих мужей уже депортировали, и пыталась понять, можно ли изменить маршрут и вернуть паспорт. Параллельно избавилась от компрометирующих документов, собрала вещи и подготовила запасной телефон с новой сим-картой.
Подальше от России
Алину депортировали через Касабланку.
— В Касабланке я сразу подошла к охранникам и сказала, что хочу поговорить. Они вызвали миграционного офицера. Я сказала ему: «Мне нельзя возвращаться в Россию. Я могу купить билет и улететь в Турцию, прямо сейчас». Он спрашивает: «Что ты думаешь про президента России и президента Америки?» Я говорю: «Fuck Putin, fuck Trump». Он говорит: «Я с тобой полностью согласен. Покупай билет». Я прямо при нем покупаю билет. Он говорит: «Мы тебя сейчас не отпустим, паспорт не отдадим, ты до рейса сидишь здесь, потом тебя сопроводят». Я поняла, что это мой шанс, — рассказывает девушка.
Подошло время вылета. Теперь всё зависело от другого офицера, который сопровождал ее на посадку.
— Он повел меня к самолету, но документы не отдал и сказал, что передаст меня иммиграционным офицерам Турции. Я была в шоке. А он говорит: «Я считаю, что ты ненормальный пассажир. Я не понимаю, что тебе не нравится в твоей стране. У вас потрясающая страна, потрясающий президент». Я понимаю, что попала не к тому человеку, и начинаю его уговаривать на ломаном английском: «Please, please… Я буду в России сидеть в тюрьме». Я плачу, мне очень страшно. Он протягивает паспорт, я начинаю его забирать, а он его не отпускает. Я как-то выдернула его и, как только он оказался у меня в руках, я убежала в самолет, — вспоминает Алина.
Она пробыла в Турции две недели в полном шоке: „
— Я боялась выходить на улицу, забыла, что такое свобода: в детеншене за тебя решают всё, и я даже в магазине терялась перед выбором, начиналась тревога. Первые два дня я вообще не выходила из отеля.
Потом ко мне приехала подруга, и я по чуть-чуть, под руку с ней, начала выходить на улицу.
Алина поняла, что ей нужно в знакомое место, и полетела в Грузию. Выйдя из самолета, она наконец выдохнула, как будто вернулась домой:
— Я только-только начала приходить в себя, понемногу набираю силы, начинаю удаленно работать и думать, куда двигаться дальше, — скорее всего, в Азию, потому что там дешевле. Я понимаю, что у меня нет уголовного дела и я не в розыске, поэтому шансы получить убежище в Европе для меня минимальны. Я больше не хочу проходить этот путь просителя убежища. Это слишком травматично, я устала и хочу жить обычную жизнь… Сербию я тоже не рассматриваю: чем дальше я от России, и физически, и ментально, — тем спокойнее. Поэтому я просто хочу уехать подальше и начать жить заново. В тюрьме особенно остро чувствуешь, что у тебя забрали кусок жизни. Я уезжала, когда мне было 27, а сейчас мне уже 29 — и эти два года просто вычеркнуты, — заключает Алина.
ИСТОРИЯ ПЯТАЯ
«Я официально заявил, что боюсь возвращаться»
Александр: Подмосковье — США — депортация — Уругвай
Роль соседа-эфэсбэшника в жизни семьи
Александр (имя по его просьбе изменено) — 43-летний общественный активист из Подмосковья, бывший сотрудник биотехнологической компании. До войны он поднимал в городе вопросы дорог и благоустройства, писал обращения в администрацию и пытался зарегистрироваться кандидатом в депутаты.
— Я не скрывал, что я против войны. Кто-то перестал со мной общаться, кто-то начал угрожать. Даже мой бывший друг после спора о войне обещал меня убить. Параллельно начались странные разговоры с полицией. Я писал заявление на агрессивного наркомана, который ходил по району с огромным кинжалом, но участковый расспрашивал не о нем, а о моей работе, взглядах и знакомых. Тогда я впервые почувствовал, что обо мне собирают информацию.
У Александра был сосед, который много лет говорил, что работает в строительной компании. В начале 2023 года тот признался, что на самом деле служит в ФСБ. Вскоре Александру пришла повестка из военкомата.
— Я понял, что мне светит или война, или тюрьма, и решил уезжать, — говорит Александр. — Мы с женой договорились, что я сначала поеду в одну из постсоветских стран, а она позже продаст дом и приедет туда с детьми. „
Но всё пошло не так. Жена неожиданно прервала все контакты — даже между ним и детьми, продала их общий дом и осталась в России. Уже намного позже Александр узнал, что на ее решение сильно повлиял тот самый сосед из ФСБ.
Но какое-то время он еще продолжал общаться с соседом в мессенджере, пока тот не стал в открытую ему угрожать.
— Я еще примерно полгода после отъезда был в неведении, почему некоторые люди из моего окружения вдруг начинали меня ненавидеть, — говорит Александр.
После разговора с одним из бывших приятелей мужчина узнал, что сосед-эфэсбэшник записывал их доверительные разговоры, а потом обрабатывал записи и передавал эти высказывания общим знакомым, вырывая их из контекста и настраивая людей против него.
Через какое-то время жена Александра подала на развод, и у него начали копиться долги по алиментам. В одном из телеграм-каналов он прочитал, что у людей с повестками и долгами могут отозвать загранпаспорт. Александр стал искать варианты, куда обратиться за убежищем.
Сидеть на бобах в пяти тюрьмах
— Почему всё-таки именно США? Другого варианта я не нашел… Во-первых, никто, даже беженцы, не стремится ехать куда-нибудь в умирающее государство. Все стараются ехать туда, где есть перспективы. США — это единственная развитая страна, в которую можно было легально попасть через Мексику без визы, по программе CBP One, — объясняет Александр.
Друзья помогли ему оперативно улететь в Мексику. Туда он прилетел по электронной визе, которая оформляется за несколько минут, хоть прямо в самолете. Прилетел, установил приложение CBP One и стал ждать окно для перехода границы. На бумаге всё просто. А на практике оказалось, что Мексика — это очень опасное место для мигрантов. В эмигрантских чатах постоянно писали о том, что кто-то пропал. На дорогах, ведущих к границе, можно нарваться на блокпосты от наркокартелей, где человека могут и похитить, и застрелить.
— Я ждал окно в приложении CBP One почти четыре месяца. Когда наконец появилась дата, я добрался до приграничного города Пьедрас-Неграс, где и перешел границу через Eagle Pass Port of Entry (официальный пункт пропуска через границу между США и Мексикой. — Прим. ред.), — рассказывает Александр.
Его задержали и на двое суток поместили в комнату временного содержания прямо на границе — бетонное помещение без окон и часов, с постоянно включенным освещением. Там находились и другие беженцы, и всем им, включая даже беременную женщину, пришлось спать на бетонном полу под тонким одеялом из фольги. После начались скитания по пяти миграционным тюрьмам в Техасе, Луизиане и Вирджинии. „
Питание в детеншенах было однообразным — бобы, макароны и кукурузный хлеб. Бобы Александр не переносит с детства, за время заключения он похудел на двадцать килограммов.
— Постепенно я начал понимать эту систему. Американское правительство выделяет на содержание одного человека примерно 300 долларов в день, но реально на заключенного в день тратят максимум 10–15. Связь в тюрьме платная и очень дорогая — в каждом штате свои расценки. Магазин в тюрьме — так называемый commissary — тоже дорогой: даже самые простые продукты стоят намного больше, чем на свободе, а тюремной еды недостаточно. Система зарабатывает на каждом человеке, и людей стараются держать как можно дольше — даже тех, кто выиграл свой суд, часто не выпускают сразу. У меня возникло ощущение, что это просто легализованный бизнес на людях, — рассуждает он.
Александр нанял адвоката, но проиграл суд. Его сбережения закончились. Он наладил связь с волонтерами, которые материально помогали ему выживать, и подал апелляцию, но и ее через шесть месяцев отклонили.
Депортация с четвертой попытки
— Уже после отказа в апелляции я узнал кое-что еще о своем старом соседе. Выяснилось, что он выходил на людей, у которых я жил в третьей стране, пытался настроить их против меня, а через одного из них хотел узнать точную дату моей депортации, — вспоминает Александр.
В тот момент Александр осознал, что несмотря на то, что прошло уже почти два года с тех пор, как сотрудник ФСБ открыто угрожал ему впервые, опасность никуда не исчезла, и возвращение в Россию очень рискованно. К тому моменту он уже подучил английский, зарылся в законы и внимательно читал всю официальную информацию, размещенную на стенах в общих помещениях.
— Там я нашел один интересный плакатик: «Если вы голодны, если вам нужна медицинская помощь или если вы боитесь возвращаться в свою страну, сообщите об этом любому сотруднику, и вас должны выслушать».
Он позвал начальника охраны, подвел его к плакату и в присутствии одного свидетеля официально заявил, что боится возвращаться на родину. Свое заявление он повторил еще нескольким сотрудникам и ICE-офицеру через переводчика. Тот растерялся и начал угрожать, но по инструкции был обязан зафиксировать жалобу.
Как раз тогда произошла первая попытка депортации: Александру объявили, что он «выписывается», отвезли в местный офис ICE и на много часов заперли в бетонной комнате. „
— Потом открывают дверь клетки. Стоят пять крепких ребят. Один с радостной улыбкой говорит: «Ты сегодня возвращаешься домой». Я спрашиваю: «Кто из вас главный?»
В камерах и в офисах ICE висит та же самая бумажка. Я ему говорю: «Смотри, читать умеешь?» Он прочитал. Такое ощущение было, что он даже не знал, что она там висит. Я говорю: «Вы сейчас при исполнении. Ты главный. Я тебе официально заявляю при вот этих свидетелях, что боюсь возвращаться на родину», — рассказывает Александр.
По его словам, офицеры начали морально давить на него: «Ты всё равно полетишь домой, только уже как заключенный — в цепях».
— Я говорю: «Окей, ребятки, спасибо. Ариведерчи». Дверь сам закрыл и сказал им, что жду такси назад в свою тюрьму. Меня вернули обратно. Через несколько дней пришел мой депортационный офицер. Он сказал, что я препятствую исполнению закона, и дал бумаги: нарушение по трем пунктам иммиграционного национального акта. Он тоже угрожал депортацией на чартере в наручниках. Спросил: «Будете подписывать?» Я сказал: «Нет. Подписывать я не буду. Вы меня не имеете права вернуть после моего заявления, с учетом того, что у меня появилась новая информация по моему иммиграционному кейсу».
Александр продолжал настаивать на страхе возвращения и постоянно поднимал этот вопрос перед ICE-офицерами. Параллельно с этим при помощи англоговорящего друга мужчина обзванивал разнообразные посольства в поисках страны, которая бы согласилась его принять. В результате у него сменился куратор. Новый офицер, пытаясь разрешить ситуацию, неожиданно предложил вариант депортации в Молдову.
— Я согласился и подписал документ, потому что иначе можно было просто бесконечно сидеть в детеншене, — говорит Александр.
Но, хотя заветная бумага и была подписана, это совсем не означало, что узника не попытаются отправить в Россию. Примерно через месяц его снова отвезли в аэропорт, чтобы выслать в Шереметьево. И ему опять пришлось отстаивать свои права, показав подписанную бумагу. Следующая попытка депортации сорвалась из-за отмены рейса. И лишь четвертая увенчалась успехом: Александр прилетел в Кишинев с тремястами долларами и правом находиться в стране девяносто дней. Он быстро понял, что выжить самостоятельно здесь будет трудно: аренда дорогая, а для трудоустройства необходим румынский язык. „
— Я обратился в бюро миграции. Там удивились и сказали: с одной стороны, я гражданин страны-агрессора и потому здесь нежелателен, а с другой — «официально в России войны нет», поэтому убежище мне не положено.
Я снова попросил помощи у волонтеров, с которыми познакомился еще в США, и они организовали мой перелет в Уругвай, — рассказывает Александр. — Сейчас я подаю здесь на убежище и ищу любую работу, забыв о своем медицинском образовании. Моя жизнь разрушена полностью, и ее приходится начинать с нуля.

Даже находясь вне России, наши собеседники не чувствуют себя в безопасности и не готовы делиться подробностями своих кейсов, кто-то соглашается говорить лишь анонимно. Не имея возможности независимо проверить некоторые детали историй наших героев, мы публикуем их в том виде, в каком они были изложены.

В Дагестане снова началось масштабное наводнение спустя неделю после предыдущего. Вода затопила улицы Дербента, на федеральную трассу сошли селевые массы, в Хасавюрте смыло рынок. В Махачкале введен режим ЧС. Об этом пишет RusNews.
СМИ рассказали, что в Махачкале обрушился жилой дом, фундамент которого просел из-за воды. Под угрозой обрушения три многоэтажки, по стенам минимум четырех зданий пошли трещины. Пострадавших нет, сообщили ТАСС в МЧС. Прокуратура начала проверку.
139 населенных пунктах региона остались без электричества, в Махачкале из-за этого остановлены очистные сооружения.
Минздрав начал массовую вакцинацию от гепатита А в зонах затопления. Медики призвали использовать для питья и готовки только кипяченую или бутилированную воду.
В конце марта на Северном Кавказе случилось масштабное наводнение: в Дагестане и Чечне сносило дома, дороги, мосты и машины, тысячи людей остались без света, тепла и связи. Власти оказались не готовы к бедствию.

Губернатор Нижегородской области Глеб Никитин заявил, что в 2025 году уровень абортов по желанию женщины в региональных госклиниках упал на треть по сравнению с 2024 годом и оказался почти в пять раз ниже, чем десять лет назад. Об этом сообщается в его канале.
«Да, это наши маленькие победы, но этого недостаточно. В стране критическая ситуация, и допускать аборт по желанию — это слишком большая роскошь. Наша задача — постараться исключить такие случаи, но не запретами, а качественной работой, заботой и ответственностью!», — сказал Никитин во время совещания «Резервы повышения рождаемости».
В региональном правительстве добавили, что за год количество частных клиник с лицензией на проведение абортов в Нижегородской области с 55 до 9.
На встрече с чиновниками присутствовали врачи, психологи, представители общественных организаций и священники.

В России с февраля возбудили три уголовных дела из-за платных реакций в Telegram. На днях Домодедовский городской суд арестовал 60-летнюю жительницу Подмосковья Галину Умярову по статье о содействии террористической деятельности (ч 1.1 ст. 205.1 УК). Ей грозит от 8 до 15 лет колонии за то, что, по мнению следствия, она отправила 100 платных реакций на сумму 219 рублей к посту в Telegram. Подробнее об этом и других делах за донаты в мессенджере, против которого в последнее время ведут борьбу власти, — в материале «Новой газеты Европа».
Как работают платные реакции в Telegram
В июне 2024 года в мессенджере появилась функция покупки и отправки Telegram Stars — виртуальной валюты приложения.
По замыслу разработчиков, пользователь заранее покупает звезды через встроенные платежи (например, через App Store, Google Play или официальные боты), после чего может тратить их внутри приложения: например, на электронные книги, онлайн-курсы и покупки в играх на платформе Telegram. Помимо этого, пользователи могут тратить звезды на отправку подарков или поддержку авторов контента через донаты.
Поставить звездочку в качестве реакции под понравившимся постом можно как публично, так и анонимно, — если специально скрыть личность отправителя. Отправляя «звездную» реакцию под постом, пользователь фактически переводит часть своих средств автору, поддерживая его напрямую.
Дело против пенсионерки из Подмосковья
Следствие утверждает, что жительница Подмосковья Галина Умярова «осуществила безналичный перевод денежных средств путем постановки 100 платных реакций к публикации» (219 рублей) в пользу «Легиона “Свобода России”», запрещенного на территории РФ.
Адвокат Юлия Курина пояснила в разговоре с «Российской газетой», что с точки зрения уголовного права значение имеет сам факт финансирования запрещенных организаций, а не его размер: это может быть и незначительная сумма, и любая форма безналичных или цифровых операций. «При этом сама по себе техническая операция перевода еще не образует состава преступления. „
Ключевое значение имеет наличие прямого умысла, то есть осознание того, кому направляются средства, и понимание, что они предназначены для поддержки деятельности террористической организации», — добавила она.
Судья объявила заседание по мере пресечения закрытым из-за того, что женщина проходит по террористической статье, сообщил корреспондент «Осторожно Media» 3 апреля из зала суда.
До этого пенсионерка провела ночь в изоляторе временного содержания, перед заседанием ей понадобились таблетки от давления, отмечает «Осторожно Media». Женщина с 1982 года была инструктором парашютно-десантной подготовки.
По словам адвоката Максима Сикача, аккаунт Умяровой взламывали два раза, а денежный перевод в Telegram был осуществлен именно тогда, когда учетная запись находилась в чужих руках. Сестра Умяровой рассказала «Осторожно Media», что женщина могла «куда-то не туда нажать в поисках скидок», и из-за этого у нее дважды взламывали мессенджер. Супруг Умяровой сообщил, что женщина старалась помогать детдомам, приютам для животных, а политикой вообще не интересуется.
Сторона защиты, как уточняет РБК, просила назначить Умяровой домашний арест, указывая на тяжелые семейные обстоятельства обвиняемой: ее супруг болен раком, а вместе с ними проживают пожилые родственницы — 84-летняя мать и 94-летняя свекровь Галины, которые не способны самостоятельно себя обслуживать. Сейчас адвокат готовит запрос в администрацию Telegram о детализации транзакций.
В своем канале Сикач подчеркивает: пока вина не доказана — человек не виновен.
«Убежден, что не имея подтвержденных обстоятельств для СИЗО, предусмотренных УПК РФ, избирать меру пресечения в виде заключения под стражу без проявления гуманизма и милосердия — это относиться к человеческой судьбе как к статистике и палке», — написал он.
Адвокат обращает внимание на Указ президента РФ от 09.11.2022 № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей», согласно которому приоритетное значение имеют жизнь, достоинство, милосердие, сострадание и крепкая семья.
«Заключение под стражу 60-летней женщины, являющейся единственной опорой для четырех тяжелобольных и престарелых членов семьи, прямо противоречит указанным принципам. Проявление судом милосердия и сострадания путем избрания меры пресечения в виде домашнего ареста позволит сохранить традиционные семейные связи и обеспечит необходимый уход за социально уязвимыми членами общества, не нарушая при этом интересов правосудия и проведения следственных действий», — настаивает защитник. Он убежден, что оснований для заключения женщины под стражу без установления вины нет.
Дело против подростка из Кемеровской области
Следком Кузбасса сообщил 18 марта о задержании в городе Белово Кемеровской области 17-летнего подростка, обвиняемого в финансировании терроризма (ч. 1.1 ст. 205.1 УК). Юношу поместили под домашний арест. „
Следствие утверждает, что с ноября по декабрь прошлого года подросток ставил платные реакции в мессенджере под постами организации, признанной в России «террористической». Обвиняемому грозит до 15 лет заключения.
Источник NGS42 в силовых структурах заявил, что молодой человек якобы ставил «звездные лайки» в телеграм-канале одного из воинских подразделений ВСУ. Установлением личности и задержанием подростка занимались следователи совместно с сотрудниками регионального управления ФСБ.
Задержание мужчины в Тюмени
В феврале пресс-служба Следственного комитета по Тюменской области сообщила о расследовании уголовного дела по ч. 1.1 ст. 205.1 УК в отношении 56-летнего мужчины.
По версии следствия, житель «с целью содействия деятельности международным организациям», запрещенным в России, перевел виртуальную валюту администраторам интернет-каналов. Мужчину отправили под стражу, однако детали обвинения не уточняются.
В ФСБ рассказали Ura.ru, что жителя Тюмени обвиняют в использовании именно Telegram Stars. За это ему грозит до 15 лет лишения свободы. При этом неизвестно, идет ли речь в деле об общих донатах каналу или платных реакциях на конкретные публикации.
Это дело стало первым известным уголовным преследованием за платные реакции в Telegram.
Война с Telegram
Новая волна уголовных преследований происходит на фоне попыток российских властей запретить популярный мессенджер.
Летом 2025 года Роскомнадзор начал ограничивать звонки в Telegram из-за «борьбы с мошенничеством». В конце февраля источник РБК сообщил, что мессенджер планируют полностью заблокировать в России в первых числах апреля. Создатель Telegram Павел Дуров прокомментировал блокировку мессенджера в России, пообещав сделать его трафик «более сложным для обнаружения и блокировки».
«Добро пожаловать снова в “Цифровое сопротивление”, мои русские братья и сестры. Сейчас вся нация мобилизована, чтобы обойти эти абсурдные ограничения. Мы тоже будем адаптироваться, делая трафик Telegram более сложным для обнаружения и блокировки», — написал он.
Под данным СМИ, в России в отношении Дурова возбуждено уголовное дело по части 1.1 статьи 205.1 (содействие террористической деятельности). Как пишет «Российская газета», «иллюзия анонимности» в мессенджере привела туда «радикалов, наркоманов, убийц и террористов, что стало формировать угрозы нашему обществу». В частности, с помощью Telegram были подготовлены теракт в «Крокус Сити Холле» и убийства Дарьи Дугиной и генерала Игоря Кириллова. „
Как уточняется в статьях «РГ» и «Комсомольской правды», во время полномасштабной войны в Украине мессенджер «стал главным инструментом спецслужб стран НАТО и “киевского режима”».
В июле 2017 года в России вступил в силу «закон Яровой», который обязал операторов связи хранить ключи для расшифровки переписки и передавать их ФСБ по запросу. Павел Дуров отказался предоставлять такие данные, заявив, что это технически невозможно и нарушает право граждан на тайну переписки.
В апреле 2018 года Роскомнадзор начал блокировку Telegram по решению суда, что вызвало протесты по всей стране, — их символом стали бумажные самолетики, отсылающие к логотипу приложения. Несмотря на ограничения, мессенджер продолжал работать благодаря обходным методам, а пользователи массово перешли на VPN и прокси.
В июле 2020 года Роскомнадзор снял ограничения, отметив готовность Telegram участвовать в борьбе с терроризмом и экстремизмом.

Илан Шор, беглый молдавский олигарх, в конце прошлого года объявил об уходе из политики. За этим на первый взгляд неожиданным решением стоит череда поражений — от провала его проектов на выборах до тюрьмы, куда попала его протеже, башкан Гагаузской автономии Евгения Гуцул. Казалось бы, Кишинев может вздохнуть с облегчением. Но фигура Шора долго служила удобным объяснением многих внутренних проблем, не всегда напрямую с ним связанных. Теперь этот аргумент исчез, и население всё настойчивее требует улучшения жизни. Брюссель тоже хочет увидеть реальные результаты в судебной реформе и приднестровском урегулировании. Ссылки на внешние угрозы там, где власть способна действовать сама, перестают работать.
Перформанс-политика
Еще полгода назад Илан Шор — за пределами Молдовы больше известный как муж российской певицы Жасмин — считался едва ли не главной угрозой национальной безопасности страны. Ему приписывали прямое вмешательство во внутреннюю политику, продвижение на выборы всех уровней купленных кандидатов, организацию проплаченных антиправительственных митингов, подкуп избирателей, теневые финансовые схемы и масштабные дезинформационные кампании против евроинтеграции Молдовы.
Президент Майя Санду с международных трибун била тревогу, что через проекты Шора Кремль пытается блокировать европейский путь страны. Ей вторили и местные чиновники, призывая граждан не поддаваться влиянию беглого олигарха, которому на родине грозит 15-летний срок за участие в краже миллиарда долларов из трех молдавских банков — фактически денег налогоплательщиков. Пугали и тем, что он действует заодно с Владимиром Путиным и пытается навязать Молдове чуждые ей нарративы про членство в ОДКБ и ЕАЭС.
Россия действительно никогда не скрывала, что хочет удержать Молдову в своей зоне влияния, — для этого она финансировала лояльные партии, участвовала в приднестровском урегулировании, отказываясь при этом выводить свои войска из неподконтрольного Кишиневу региона. „
После полномасштабного вторжения в Украину Россия стала источником новых кризисов: Молдова столкнулась с волной украинских беженцев, инфляцией и резким ростом цен на газ.
Затем появился Шор. Москве он понравился тем, что умело мобилизовывал массы на протесты, создавая постоянное давление на молдавскую власть. Его активность напоминала агрессивный и демонстративный перформанс, в котором участвовали пенсионеры, безработные, молодежь, свезенные в Кишинев из бедных сёл. Они выстраивали палаточные лагеря возле зданий правительства и парламента, часто не понимая, против чего протестуют, — зато прекрасно зная, за сколько.
Кроме того, Шор показал, что через подкуп и коррупцию способен приводить к власти случайных людей. Самый громкий пример — Гагаузия, где его бывшая помощница Евгения Гуцул за счет массовой скупки голосов стала башканом (главой) автономии. Ни политического, ни управленческого опыта у нее не было, однако Шор обещал, что с ее помощью реализует свои самые амбициозные проекты.
За счет его тесных связей с Россией жители Гагаузии якобы должны были получать газ по сниженным ценам, повышенные пенсии, зарплаты и другие социальные выплаты. Флагманскими, но сомнительными с точки зрения пользы для жителей одного из беднейших регионов, проектами должны были стать парк аттракционов — гагаузский «Диснейленд» с бесплатным входом для детей, а также строительство аэропорта. Стройку парка формально начали, но на этом всё и закончилось: остальные обещания так и не сдвинулись с места.
Впрочем, реальное улучшение жизни жителей автономии едва ли входило в планы Шора и его ставленницы. За два с половиной года у власти Гуцул в основном конфликтовала с Кишиневом, часто преднамеренно, чтобы показать, что центральные власти мешают ей и Шору выполнить предвыборные обещания. На деле такая скандальная манера управления помогала оправдывать провалы и только усугубила и без того непростые отношения автономии с центром.
Незадолго до того как Шор объявил о сворачивании своей деятельности в Молдове, политическая карьера Гуцул развалилась почти так же быстро, как и началась. Власти начали расследование против нее за участие в схемах по ввозу российских денег в страну. Причем этой деятельностью она занималась еще до того, как стала башканом, за что в итоге и получила семь лет тюрьмы. „
Показательно, что после ее ареста Шор не предпринял попыток ее спасти — вмешиваться в судебный процесс из Москвы оказалось куда сложнее, чем управлять протестами по видеосвязи.
Не помогла им и фотография Гуцул с Путиным, которая ранее считалась доказательством того, что Кремль поддержит Гагаузию. Скорее, это лишь усугубило ее положение, подтвердив, что она действовала по указаниям Шора и Москвы.
Помимо Гуцул, у беглого олигарха были протеже и в других частях Молдовы, например, примар (аналог мэра) города Оргеев Татьяна Кочу или Вячеслав Лупов в Тараклии. Они заняли эти посты при помощи тех же методов — массовым подкупом голосов избирателей. Но как только олигарх свернул деятельность в Молдове и отозвал свою политическую поддержку, они добровольно покинули свои посты. Без его денег они не могли предложить избирателям ни дешёвых магазинов, ни бесплатного транспорта, ни каруселей в городских парках.
Формально Шор объяснил сворачивание своей активности тем, что власти якобы заблокировали его благотворительные счета. Он пообещал вернуться, как только вокруг Молдовы сложится нужная обстановка. Однако его поражение было вполне предсказуемо. И дело вовсе не в том, что ему мешала молдавская власть, — хотя перед последними парламентскими выборами она действительно пыталась действовать на опережение, выявлять и наказывать поддельных кандидатов Шора.
Крах Шора объясним тем, что в молдавском обществе давно сформирован проевропейский консенсус по вопросу евроинтеграции: более 50% граждан на референдуме поддержали европейский курс страны. Даже если бы Шор смог скупить голоса и провести своих людей в парламент, это едва ли изменило бы эту тенденцию. Жители Молдовы уже более десяти лет пользуются безвизом с ЕС, работают, учатся и живут в европейских странах. Выбор между Европой и Россией для большинства уже давно неактуален.
Меценат и друг Абрамовича
Вообще, Шор никогда не был политиком в традиционном смысле — скорее он воспринимался как авантюрист, создавший собственную партию имени себя — «Шор» — для защиты от уголовного преследования за кражу миллиарда. Реальной политической опоры в Молдове у него никогда не было: он обычно действовал через популистские обещания и коррумпирование элит, а когда втерся в доверие Москвы — через российские деньги.
Его внезапную политическую раскрутку в России — куда ему с 2015 года был запрещен въезд всё по тому же делу о краже миллиарда — связывают с Романом Абрамовичем. С ним Шор познакомился в Израиле, куда сначала сбежал из Молдовы, скрываясь от тюрьмы. По данным молдавских спецслужб, именно Абрамович организовал его переезд в Россию: предоставил жилье, автомобиль и даже позволил пользоваться собственным самолетом. Вероятно, оценив активность и хватку Шора, российский олигарх предложил Кремлю рассмотреть его как удобный инструмент давления на Кишинёв. Вскоре в Москве был создан «оперативный центр» под контролем российских властей для компрометации референдума о евроинтеграции и президентских выборов в октябре 2024 года. „
Илан Шор возглавил группу и, как выяснили молдавские спецслужбы, получил финансирование только на соцсети — 140 тыс. евро.
В Кишиневе работал его офис для координации митингов и решения организационных и PR-задач. Центр занимался дезинформацией, пропагандой и организацией незаконной поддержки кандидатов.
Параллельно с молдавскими проектами Шор развивал активность в России и по другим направлениям. Он стал меценатом и членом попечительского совета АНО «Евразия» — структуры, которую Москва создала в 2024 году для продвижения евразийской интеграции на постсоветском пространстве. Это членство выглядело скорее как демонстративный жест лояльности. Показательно и другое — в попечительском совете «Евразии» заседает Маргарита Симоньян, а сама организация находится под санкциями Минфина США. С «Евразией» связан и запуск телеканала «Номад» в Кыргызстане осенью 2025 года — проект, в котором фигурирует имя Шора. Продвижением канала занимаются менеджеры Russia Today и Sputnik.
В том же Кыргызстане в начале 2025 года был запущен стейблкоин A7A5 — токен, привязанный к российскому рублю. За ним стоит компания A7, совладельцами которой значатся Шор и находящийся под западными санкциями Промсвязьбанк. Токен позиционировался как инструмент международных расчетов — по сути, схема обхода санкций против России. Через Промсвязьбанк Шор также переводил деньги молдавским гражданам, участвовавшим в его акциях: перед выборами 2024 года таким образом было выведено почти 40 млн долларов.
В январе 2026 года имя Шора всплыло в связи с нефтяным танкером Marinera, задержанным американскими военными в Атлантическом океане по подозрению в обходе санкций: судно перевозило российскую нефть, меняя название и флаг, чтобы скрыть маршрут. Выяснилось, что Marinera связана с Шором и бывшим украинским депутатом Виктором Баранским через цепочку фирм-номиналов. Формальных обвинений Шору пока не предъявлено.
Создается впечатление, что Молдова Шору уже не так интересна — он переключился на более широкие проекты. Но его активность в России выглядит не как выход его политической карьеры на новый уровень, а как попытка завоевать расположение Кремля, чтобы его не выдали Кишиневу, где его ждет тюрьма. Россия в ответ получает деятельного исполнителя с деньгами, связями и готовностью работать за пределами любых правовых рамок. „
Однако едва ли Москва рассматривает Шора как незаменимый инструмент давления на молдавскую власть — для этого у нее есть более надежные пророссийские политики и партии в Молдове.
В отличие от запрещенной партии «Шор», они легальны и представлены в парламенте, хотя на последних выборах получили меньше мест, чем ожидали. Речь прежде всего о патриотическом блоке — объединении Партии социалистов и Партии коммунистов под руководством понятных Кремлю экс-президентов Игоря Додона и Владимира Воронина. В блок также вошли две новые силы: «Сердце Молдовы», созданное экс-башканом Гагаузии Ириной Влах, и «Будущее Молдовы» Василия Тарлева, политика с давними связями с Москвой.
Помимо партий, Кремль продолжает опираться на свои традиционные рычаги влияния. Гагаузия остаётся глубоко пророссийской, и уход Гуцул этого не изменил. Приднестровье сохраняет роль инструмента давления на Кишинев: после начала войны в Украине регион оказался почти изолирован, а объединение с Молдовой казалось вопросом времени. Тем не менее Москва удержала влияние, прежде всего за счет бесплатных поставок газа, даже после того как Украина год назад закрыла транзит. Несмотря на то, что все эти рычаги всё еще работают, вероятно, в Кремле решили, что «полезные идиоты» вроде Шора лишними не будут.
Наедине с реальностью
Уход Шора должен был бы стать для Молдовы облегчением. Пусть он так и не понес уголовное наказание за кражу миллиарда, но хотя бы перестал — пусть и временно — расшатывать ситуацию в стране. Власти могли бы выдохнуть и сконцентрироваться на внутренних проблемах. Однако ЕС, который активно поддерживал Молдову в противодействии российским рискам, после парламентских выборов стал настойчивее требовать результатов по другим проблемам.
Ключевым требованием Брюсселя остается судебная реформа. Она буксует из-за дефицита кадров в стране, недостаточной квалификации судей и прокуроров, а также из-за их сопротивления изменениям. Вторая проблемная зона, где ЕС ожидает подвижек, — это приднестровское урегулирование. До президентских и парламентских выборов, на которых Брюссель симпатизировал проевропейским силам и допускал евроинтеграцию без решения проблемы Приднестровья, но теперь тональность изменилась. Еврочиновники всё четче дают понять: трудно говорить о членстве в ЕС, если на части международно признанной территории Молдовы размещен российский военный контингент.
Власти, которые, кажется, сами поверили, что интеграция возможна без воссоединения с Приднестровьем, теперь вынуждены что-то предпринимать в срочном порядке, чтобы показать: проблему решают. На этом фоне активизировались прямые переговоры Кишинева и Тирасполя. Причем молдавская сторона перестала настаивать на том, что площадки встреч должны чередоваться между берегами Днестра, и теперь готова приезжать на приднестровскую.
Более того, молдавские власти наконец представили свой план урегулирования — пока расплывчатый, но само его появление показывает, что в Кишиневе признали: проблему нужно начинать решать.
Требования Брюсселя — не единственное давление на власть. Есть и внутренние проблемы, решения которых ждут избиратели, выдавшие проевропейским силам очередной кредит доверия. Речь прежде всего о социально-экономических проблемах. „
Уровень бедности в 2025 году составил 34% — значительно выше среднего по ЕС. Это подталкивает людей к эмиграции: страна теряет от 30 до 42 тысяч человек в год, что составляет до 1,8% населения.
На экономическую ситуацию также влияет война в соседней Украине. Инвесторы не идут, опасаясь рисков, связанных с войной. Настороженность вызывают также незавершенная судебная реформа, сохраняющиеся коррупционные риски, высокая стоимость энергии и уязвимая инфраструктура. На этом фоне разрыв между риторикой об евроинтеграции и повседневной реальностью становится всё более очевидным.
При этом власти, поглощенные внешними угрозами и погоней за беглым олигархом, начинают вызывать раздражение даже у части лояльного электората — люди хотят видеть решение внутренних проблем, а не только геополитические успехи. Здесь и возникает парадокс: уход Шора в каком-то смысле лишил власть удобного козла отпущения. Теперь приходится работать по внутренней повестке и показывать результат.

Патриарх Кирилл рассказал, что решение о передаче из Третьяковской галереи икон Владимирской и Донской Божией матери РПЦ было принято Владимиром Путиным. Об этом священник заявил во время церковного богослужения в храме Христа Спасителя в Москве.
«Церковь неоднократно поднимала вопрос, что нужно эти святыни возвратить. Но представители культуры всячески препятствовали этому. Святыни оставались как бы в плену. Но вот, мое прошение в адрес Владимира Владимировича Путина, нашего православного президента, привело к тому, что он принял решение о возвращении этих святынь», — заявил патриарх.
О том, что Третьяковская галерея передаст РПЦ в безвозмездное пользование иконы «Богоматерь Владимирская» (XII век) и «Богоматерь Донская» (XIV век), стало официально известно 3 апреля. Их почти сразу выставили в храме Христа Спасителя.

Власти Екатеринбурга круглосуточно мониторят соцсети, блоги и домовые чаты «в поисках экстремизма». Об этом рассказал замдиректора департамента информполитики города Арсений Ваганов, внимание обратили журналисты «It’s my city».
По словам чиновника, власти делают это, чтобы предотвратить рассылку «экстремистских материалов» и «фейков».
Заместитель начальника УМВД по Екатеринбурге Андрей Ершов отметил, что чаще всего «экстремистские преступления» связаны с «распространением материалов» в интернете. Самая уязвимая группа — молодежь, которую вовлекают в преступления через мессенджеры.
В декабре 2025 года Путин подписал закон об обязательном переводе переводе домовых чатов в Max. Документ обязывает управляющие компании и службы ЖКХ общаться с жильцами через единый государственный сервис.

Соосновательница «Лаборатории Касперского» и президент InfoWatch Наталья Касперская утром 4 апреля опубликовала пост, в котором обвинила блокировки Роскомнадзора в «обрушении половины сервисов Рунета».
«Нет, это не вражеский налет и не атака внешних акторов или злых иностранных хакеров. Это — наш родной РКН наконец-то взялся не по-детски бороться с сервисами туннелирования и защиты трафика, также известными, как VPN», — написала она.
По ее словам, не существует технической возможности заблокировать VPN, «не нарушив работу всего Интернета». «И чем больше усилий и ресурсов будет вложено в блокировщик DPI, тем хуже все будет работать», написала Касперская.
Однако уже вечером — после разговора с главой РКН Андреем Липовым — Касперская кардинально поменяла свою точку зрения и извинилась за «поспешные выводы».
«Андрей Юрьевич подробно, с примерами пояснил, почему вчерашний сбой не был вызван именно действиями РКН. Также объяснил, какой сценарий Сбербанка привел к сбоям. Сбербанк тоже в своих заявлениях подтверждает, что это сбой их внутренних систем», — заявила она.
После этого Касперская пожаловалась, что гражданам «очень не хватает прямой коммуникации с государством» и призвала Минцифры и другие ведомства «объяснять людям происходящее» — чтобы избегать «домыслов, страшных слухов, шквала самых худших предположений».
Ранее РКН потребовал от целого ряда СМИ и телеграм-каналов удалить новости о том, что блокировки ведомства спровоцировали 3 апреля массовый банковский сбой. В конце марта Роскомнадзор потребовал от «Осторожно, новости» удалить новость о том, что ведомство не справляется с блокировками.

Любая война приносит не только разрушения, но оставляет глубокие психологические травмы, которые еще долго влияют на общество. За более чем четыре года так называемой «СВО» с фронта вернулись десятки тысяч бывших солдат с серьезно подорванным психическим здоровьем. Многие из них страдают ПТСР — посттравматическим стрессовым расстройством. Это состояние может проявляться тревогой, страхом, постоянным напряжением, а главное — агрессией по отношению к окружающим. По данным «Новой газеты Европа», ветераны в 2,5 раза чаще совершают убийства и в два раза чаще — преступления, связанные с нанесением тяжелого вреда, чем российские мужчины в целом. На данный момент в России нет эффективного решения этой проблемы: не хватает специалистов-психологов, отсутствуют системные программы помощи таким пациентам, а сами участники «СВО» зачастую предпочитают алкоголь профессиональной поддержке врачей. Рустам Александер рассказывает, как 80 лет назад с похожей ситуацией пытались справиться Советские психиатры.
В Великой Отечественной войне участвовали десятки миллионов человек, многие их которых вернулись домой с психологическими травмами. Советские психиатры это понимали, но с оказанием помощи фронтовикам возникали серьезные трудности. Во-первых, существовало фактическое табу на публичное обсуждение и признание травм войны — как физических, так и психологических. Во-вторых, психиатрическая инфраструктура понесла значительный урон: многие госпитали были разрушены или перепрофилированы под другие государственные нужды. В-третьих, даже в тех учреждениях, где помощь формально оказывалась, остро не хватало персонала и медикаментов, и все они были переполнены.
Уже в 1943 году советские психиатры отмечали масштаб проблемы: около 55% новых пациентов получили на фронте различные черепно-мозговые травмы, а ещё 30% страдали неврозами. Психиатры опасались, что нервная система солдат после таких травм становилась настолько ослабленной, что даже незначительный стресс мог вызвать у них истерические реакции и неврозы. Специалисты также замечали в своих научных статьях, что война приводила к изменению личности бывших солдат — так называемой «посттравматической психопатизации». У многих вернувшихся с фронта менялся характер, наблюдались истерические припадки, депрессия и параноидальные состояния.
Сами солдаты избегали обращения в диспансеры из-за стыда и стигмы, связанных с возможным психиатрическим диагнозом. Один доктор даже признавался коллегам в том, что специально использовал термин «реактивный психоз» вместо «психогенного невроза» в общении со своими пациентами, поскольку боялся их обидеть.
В 1944–1945 годах известный советский психиатр Василий Гиляровский писал в своих статьях о новом состоянии, которое он называл «нервной демобилизацией»: врач считал, что оно будет долгое время наблюдаться у вернувшихся с фронта солдат, а также в принципе у советских людей, переживших войну. Гиляровский объяснял, что во время войны люди жили чувством высшей цели — победы, и именно это давало им силу «мобилизовать внутренние ресурсы» и продолжать идти вперёд, несмотря на постоянное физическое и психическое напряжение. Но когда война закончилась и внешняя угроза в виде фашистской Германии была устранена, потребность в мобилизации психических и физических сил также отпала.
«Под синдромом нервной демобилизации, — писал Гиляровский в 1946 году, — мы понимаем тяжелые формы нервного расстройства, которые проявляются не сразу, не в момент психотравмирующих воздействий, а позднее, когда обстановка улучшается и уже не требует прежнего напряжения…» Иными словами, „
нервная система, мобилизованная в условиях объективной опасности, в послевоенный период — при отсутствии прежней угрозы — продолжала функционировать в режиме предельного напряжения,
что приводило к развитию психических расстройств.
Проблема была серьезной и, по мнению специалиста, требовала государственного участия. Гиляровский даже предложил Минздраву ввести должность штатного психиатра в каждой крупной советской больнице. Многие врачи, замечал Гиляровский, даже не задумывались о том, что причина различных, на первый взгляд чисто «телесных» болезней, которые они наблюдали у пациентов, крылись именно в психике.
Гиляровский подчеркивал, что глубокая психологическая травма, которую испытали советские люди во время войны, приводила не к депрессии, а трансформировалась в телесные расстройства. Присутствие по крайней мере одного психиатра в каждой больнице могло помочь врачам общего профиля распознать такие расстройства. Однако воплощение идеи Гиляровского было не таким простым: многие врачи общего профиля воспринимали психиатров как специалистов, пациентами которых являлись лишь «сумасшедшие», и не считали нужным направлять к ним пациентов.
Некоторые коллеги Гиляровского предлагали куда более утопические подходы к улучшению подорванного ментального здоровья советских людей. Так, один из врачей писал в 1948 году, что „
психиатры должны принимать активное участие в проектировании нового жилья после войны, так как правильно организованное жилищное пространство могло помочь советским гражданам преодолеть тоску по погибшим родственникам и друзьям,
пережить болезни, забыть о постоянных эвакуациях и в конце концов вернуться к счастливой и психически здоровой жизни.
Он даже давал конкретные рекомендации: здания не должны быть слишком высокими, а в квартиры могла заселиться только одна семья. Сами квартиры должны быть светлыми, просторными и тихими, чтобы человек мог переключить «мысли, чувства и волю». Жилые здания нужно было строить поближе к природе, так как она оказывала глубокое «психогигиеническое воздействие». В идеале каждая квартира должна была иметь окна на «берега рек, леса, луга», а у каждой семьи должен был быть собственный участок земли, где можно было дышать свежим воздухом и заниматься легким физическим трудом. Если же у квартиры не было такой прилегающей земли, то она считалась неполноценной. Конечно, такой план по ментальному оздоровлению советских граждан был неосуществим, тем более в послевоенное время. Многие тысячи людей всё еще жили в землянках и ютились в коммуналках.
По мнению советских психиатров конца 1940-х годов, прогнозы Гиляровского о массовом всплеске невротических расстройств в послевоенном СССР не сбылись. Действительно, в это время не регистрировалось большого числа чисто психических заболеваний в стране, однако это скорее объяснялось стигмой вокруг психиатрического диагноза: врачи не спешили его ставить. Скорее всего, как писал Гиляровский, психические травмы трансформировались в «телесные» заболевания, и многие пытались справляться с травмами самостоятельно. Так, психиатры отмечали у бывших солдат «патологическое влечение к алкоголю». В своем отчете министерство здравоохранения РСФСР в 1950 года указывало, что алкоголизм и наркомания стали одними из ведущих психиатрических проблем в республике. Что касается проблемы психического здоровья ветеранов войны, то она окончательно перестала обсуждаться советскими психиатрами к середине 1950х годов.

Telegram почти полностью заблокировали. Айтишников, не готовых участвовать в построении кибергулага, пугают отправкой в армию, а власти обсуждают разделение россиян на «вызывающих доверие» и «не вызывающих» (что это значит — непонятно даже Мизулиной). Глава Минцифры внезапно выступает против штрафов за использование VPN, а Дмитрий Песков снова ничего не знает. Задержания на акциях за свободный интернет — несмотря на то, что людей вышло совсем немного. 15 лет за попытку съездить к парню в Украину, 16 лет — слепнущему человеку за то, что тот назвал войну войной, штраф артисту за «явное неуважение к обществу». Закончатся ли «законы военного времени» после окончания войны? Прогноз от сенатора Клишаса. Четыре года зверствам в Буче. Россия снова заявляет о «захваченных территориях» — в этих «успехах» сомневаются эксперты. Студентов продолжают отправлять на войну: официальная планка — 2% от всех учащихся. Украина атакует российскую нефтяную инфраструктуру — к чему это приведёт? Тем временем открывается отдел по борьбе с преступлениями против (!) участников СВО. Смотрите главные новости недели с комментариями главреда «Новой газеты Европа» Кирилла Мартынова.

Все сельские и деревенские школы Шегарского района в Томской области переведут на 9 классов из-за дефицита учителей. Об этом пишут «Осторожно, новости».
Объявить родителям об этом планируют в конце апреля, когда будут готовы все документы. Директор одной из школ подтвердила, что решение уже принято. Всего в районе живет чуть меньше 20 тысяч человек.
«Возникает вопрос: государство призывает повышать рождаемость, а чиновники считают содержание школ нецелесообразным и затратным», — заявили родители.

Принадлежащий правительству Новосибирской области телеканал «ОТС» 1 апреля выпустил видео, на котором «фермеры» благодарят власти за изъятие скота и заверяют, что все прошло по закону, заметил «Сибирский экспресс».
В кадре, как утверждается, появляются жители тех сел, которые дольше всего протестовали против изъятия скота: Козихи, Новоключей, Чернокурьи и Гнедухино. «Изъятие скота происходило со всеми нормами», «Утром акты сдали, вечером на счет деньги поступили», «Помощь была оказана вовремя», «Мы восстановим свое поголовье», говорят на нем люди.
Ни у одного фермера в титрах не указали имен. Журналистам «7х7» удалось идентифицировать одну из женщин — это Азиза Садыкова, на февраль 2026 года она занимала пост врио главы Чернокурьинского территориального подразделения. Z-блогер Сергей Колясников заявил, что в записи видео участвовали также бухгалтер и подсобный рабочий администрации.
Фермер Светлана Панина рассказала, что обращения записали двое мелких фермеров из Новоключей, которые не зависят от доходов с хозяйства. Одна из женщин работает учительницей, а мужчина держал лишь двух баранов.
«Это не просто медийное дно. Это показатель того, что жертв насилия заставляют благодарить своего насильника. Скоро заставят нас снимать видео с благодарностью за блокировку Телеграм и отключение связи, непомерные налоги, утильсбор, ввоз мигрантов и выдачу им квартир», — написала Z-пропагандистка Анастасия Кашеварова.

«Расходящиеся тропы» — новая книга от издательства «Individuum» в жанре «актуальная история», где речь как бы о прошлом, но больше об остром настоящем. Это ясно уже из подзага: «Очерки России ХХ века — о тех, кто уехал, и тех, кто остался». В последние годы многие читатели по обе стороны границы изучают опыт предшественников: одни перечитывают Набокова и Газданова, другие — Шаламова и Гроссмана. «Расходящиеся тропы» касаются всех. Книга сравнивает судьбы послереволюционных эмигрантов с историями людей, которые выбрали осваиваться в советских условиях. Решал замысловатую задачу журналист и куратор Егор Сенников, известный по текстам для «Сеанса», «Colta», «Батеньки» и других важных медиа 2010-х. Сорин Брут рассказывает, что у него получилось.
«Расходящиеся тропы» — книга, не поддающаяся пересказу. Тема огромная, героев множество, а всего 144 страницы — «маленький европейский» нон-фикшн, адаптированный к клиповому мышлению. Автор дает характеристику каждому персонажу, но описывает лишь фрагмент его жизни – случай или период.
Предположим, где-то существовала библиотека с книгами судеб. В ней случился пожар — допустим, после попадания снаряда. Среди обугленных руин лежат разлетевшиеся обрывки историй — по клочку от чекиста и казака, работающего зазывалой в парижском бистро, от возвращенца в СССР и коллаборациониста, ушедшего с немцами.
Писатель собрал клочки, и получились «Расходящиеся тропы». Сенников примеряет Божью оптику, смотрит на ХХ век откуда-то из космических глубин — приглядится к одному, переключится на вторую, на третьего. Такой взгляд — форма анестезии (как и разговор о настоящем при помощи прошлого).
В аннотации Сенников представлен прежде всего как куратор — и это точно. В книге — минимум анализа, и вообще не много проговоренных авторских мыслей. Глубокого погружения, которое требовало бы архивной работы, нет. Суть в том, как отобрана и структурирована информация, как один фрагмент сочетается с другим и воспринимается в пазле целого, — все это задачи именно кураторские.
Пролог — концепция куратора. Сенников объясняет, что его книга написана „
«о той точке, где общее прошлое еще не распалось, но общего будущего уже не существует. О времени, в котором люди продолжают говорить на одном языке и ссылаться на одни и те же ценности, но вкладывают в них разный — а иногда противоположный — смысл».
Дальше автор устраивает «встречи» между «уехавшими» и «оставшимися». В пространстве одной главы появляются юные Булгаков и Набоков. Первый — из Киева — оказывается в рядах деникинцев и пишет критичную к большевикам статью «Грядущие перспективы», прозревая мрачное будущее и готовясь вместе с родиной «пить чашу наказания». Второй в белом Крыму создает поэму «Двое» — резкий ответ на «Двенадцать» Блока, — затем покидает страну.
В коктебельском доме заступник жертв и красного, и белого террора, поэт Макс Волошин примет венгерского коммуниста Белу Куна, ответственного за террор в Крыму. Стихи поэта этих лет попадут в эмиграцию — к редактору, профессору Ященко, который выехал из СССР с делегацией большевиков и вдруг объявил чекисту Менжинскому, что ни на йоту не верит в их дело, а возвращаться не намерен.
Выкинутый из страны своими же Троцкий окажется рядом с Маяковским, тоже отвергнутым революцией. Доктора Живаго обнимет расправивший плечи атлант — Пастернак попадет в пару к Айн Ренд (Алисе Розенбаум), в 1925-м уехавшей из Ленинграда в США по студенческой визе. Экс-правитель Керенский после 1917-го для истории исчез, но Керенский-человек дожил аж до 1970-го. Его напарник — многолетний сподвижник Сталина Лазарь Каганович, исключенный из КПСС в 1961-м, а умерший спустя 30 лет, за несколько месяцев до распада Союза.
В «Расходящихся тропах» появляются художница Серебрякова и скульптор Мухина, Ахматова, Газданов, Каверин, Берберова, Гуль и другие известные люди. Часто более интересным оказывается рассказ о тех, кого история подзабыла. Таков эмигрант-футболист и тренер Валериан Безвечный, который поработал в Египте, Швейцарии и участвовал в первом розыгрыше чемпионата Франции, где попал в скандал с договорными матчами.
В годы гражданской войны в Испании в воздушном бою сошлись белый эмигрант, а ныне пилот-франкист Всеволод Марченко и советский летчик Иван Еременко, воюющий за республиканцев. Куда только не забрасывал экс-граждан Российской империи ХХ век — и в чужие войны тоже.
Во время Второй мировой одни герои книги участвовали в Сопротивлении (иногда неожиданные люди — как бывшая модель, княгиня Вера Оболенская), другие вставали на сторону нацистов (как «последний акмеист» Дмитрий Кленовский, во время войны писавший для прессы оккупантов и с немцами покинувший СССР). Что ими двигало? С чем сталкивались на родине возвращенцы? Судьбы у А. Толстого, Шкловского или семьи белого офицера Кривошеина сложились очень по-разному.
Не всегда подобранные пары выглядят убедительно, но, увлекшись героями, читатель быстро об этом забывает. Месседж из кураторского текста про разговор «на одном языке», но «с разными смыслами» в тексте не раскрыт. В жизни это явно так и было, но сюжеты «Расходящихся троп» изложены слишком кратко, чтобы позволить героям поговорить.
Книга Сенникова — реакция не только на проблему «уехавших»/«оставшихся», но прежде всего на само упрощение реальности в военное время. В ситуации жесткого коллективного стресса упрощение быстро оккупирует мышление и язык. Это попытка обезопаситься, добиться определенности и усилить позицию. Укрываешься в инфо-пузыре, мысленно примыкаешь к «своим» — находишь иллюзию опоры в коллективе. Лепишь в ком «чужих», чтобы собачиться с ними в соцсетях, раз уж до настоящего врага не добраться.
Затянувшиеся «антикризисные меры» становятся угрожающей нормой. Идеологизированное восприятие искажает собеседников, отменяя живую индивидуальность, детали и основания их взглядов. Впрочем, не получается и самого разговора. „
«В XX веке слишком часто подменяли понимание судом — и делали это с избыточным, почти маниакальным рвением»,
— пишет Сенников и про сегодняшний день.
Кризисное упрощение порождает фейк-общение, имитацию диалога, когда нет желания по-настоящему понять и объясниться. Интровертный разговор, где каждый доказывает самому себе моральную правоту своей позиции и защищается от другого мнения, не слыша его. Оборонительные редуты множатся и потом не рухнут сами собой. И даже те, кто видит в этом проблему, нет-нет, да и скатываются в привычную колею со «своими» и «чужими», «уехавшими» и «оставшимися».
«Различия накапливаются, и в какой-то момент обитателям параллельных миров становится не о чем поговорить». Разница контекстов, специфика переживания общей травмы и востребованной условиями коммуникации затрудняют понимание даже у единомышленников внутри и вне России. Чтобы найти общий язык, придется, как минимум, противостоять сеющим рознь шаблонам мышления. Этим и занимаются «Расходящиеся тропы». Бросая вызов упрощению, Сенников дает сложную, не сводимую к формулам картинку.
«Герои этой книги — люди, живущие внутри времени, которое не объясняло себя и не обещало какой-то финальной развязки». Они (как и все) действуют почти вслепую. То, что из сегодня выглядит глупостью или непоследовательностью, в моменте казалось рациональным, но контекст изменился, и все пошло не по плану. Сенников напоминает, что условия жизни — переменчивость, запертость в своем мировоззрении и хронический недостаток информации как о мире, так и о себе. У контроля даже над своей жизнью есть пределы — и они ближе, чем хотелось бы верить.
Самооценка тоже субъективна — Серебрякова, например, мрачно смотрела на свою эмиграцию, едва ли догадываясь о том, что позже работы ее марокканского цикла будут с интересом разглядывать в Третьяковке. «Важнее не сами решения, а то, что последствия этих решений раскрывались не сразу. Иногда — через годы, иногда — через десятилетия, а иногда — только после смерти», — пишет Сенников.
Так что же правильнее: уехать или остаться? Часть героев сохранила человечность в тоталитарной стране, другие — потеряли ее в эмиграции. Одни самореализовались за рубежом, другие — пропали. Так же — и на родине. Всё индивидуально, говорят «Расходящиеся тропы», кому-то лучше уехать, кому-то — остаться, но едва ли узнаешь заранее, куда тебе; да и в процессе не факт, что поймешь.
Взгляд автора с высоты и скорость, с какой проходят перед ним герои, казалось бы, не подразумевают сопереживания. А все-таки сложно не посочувствовать этим маленьким человечкам, разбросанным историческим взрывом и мечущимся в дыму. Возможно, потому, что Сенников присматривается к каждому в отдельности. «Расходящиеся тропы» — красивая книга о довольно понятных вещах. Но зачем-то ведь пишут новые антивоенные песни. Это похоже на выталкивание застрявшей машины из колеи. Нужны повторяющиеся движения — тогда, глядишь, и выберется, и не провалится вновь.

С 9 по 12 апреля «Расходящиеся тропы» и другие новинки издательства Individuum будут представлены на альтернативном фестивале «Параллельно» (книжный магазин «Пархоменко»), проходящем одновременно с весенней ярмаркой non/fiction, на которую с прошлого года Individuum не допускают.

Роскомнадзор потребовал от ряда СМИ удалить новости о связи вчерашних банковских сбоев с блокировками цензурного ведомства. Первым об этом накануне сообщил юмористический паблик «Двач».
По версии РКН, материал канала «направлен на дестабилизацию общественно-политической обстановки в РФ»
«Осторожно, новости» обнаружили, что свои публикации об этом также удалили многочисленные паблики, которые специализируются на рерайте новостей — посты исчезли из каналов «Бэкдор», «Новости Москвы», «Прямой эфир», «Москвач», «Москва сегодня» и других.
Ранее стало известно, что Forbes и Mash удалили материалы, в которых сбой в работе банков связывался с блокировками Роскомнадзора. Forbes писал, что ТСПУ (оборудование для блокировок) не справляются с «множеством блокирующих правил и падают под нагрузкой». Mash заявил, что причиной сбоя могли стать «блокировки IP-адресов, используемых в работе банковской инфраструктуры».
Именно их статьи стали источником, на которые ссылались другие новостные издания. Редакции при этом никак не комментировали удаление материалов.
В конце марта Роскомнадзор потребовал от «Осторожно, новости» удалить новость о том, что ведомство не справляется с блокировками. В посте пересказывалась заметка издания Forbes. Издание подчинилось требованию цензурного ведомства под угрозой блокировки.