Мужчина с ребенком идут по центру Москвы в преддверии генеральной репетиции военного парада на Красной площади, 7 мая 2022 года. Фото: Юрий Кочетков / EPA .В минском дворе моего детства 9 мая было главным общим праздником. Точнее, единственным общим. В этот день во двор из квартир выносились столы и накрывались вскладчину. А потом шумно праздновали — все 45 квартир нашей пятиэтажки.
Лет десять назад, уже живя в совершенно другом месте и проходя мимо двора своего детства, я туда зашла. На старой скамейке сидели две женщины. Я сказала, что когда-то жила здесь, и мы всем домом праздновали 9 мая. Они ответили: «Так и сейчас празднуем, столы выносим во двор». Дома я написала пост в фейсбук о дворе своего детства. Это было как раз в начале мая. На следующий день позвонили коллеги из Tut.by: «А где твой двор находится? Мы бы туда корреспондента послали 9 мая». Вскоре после Дня победы поинтересовалась у коллег, что из этого получилось. «Фотографа после празднования уносили», — ответили они.
Tut.by в Беларуси давно разгромлен, как и их сайт, так что почитать тот репортаж теперь невозможно. А двор остался. Правда, не знаю, выносят ли там столы во двор теперь. Потому что праздновать 9 мая после 24 февраля стало невозможно, невыносимо, неправильно. Сначала его облили «победобесием», как будто расплавленным свинцом, а потом и вовсе замазали жирными «зетами». „
Как сказал один мой знакомый, девятое у нас отняли, а восьмое не прижилось. Мы так и застряли где-то в ночь с восьмого на девятое и не можем сдвинуться с места.
И черт бы с ним, с праздником, но в отчаянном противостоянии пропаганде можно запросто лишиться главного — памяти.
Вой, смрад и гарь
Собственно, праздник был не у всех и уж тем более не всегда. Мой папа, которому 9 мая 1945 года было пять лет, хорошо помнит этот день. Он, обессиленный после болезни, сидел на крыльце и смотрел, как от большака по единственной деревенской дороге бежит учительница. Она бежала и кричала: «Победа!» И спустя несколько минут, когда крик достиг каждой хаты, в деревне поднялся страшный, нутряной, скорбный вой. Сельчане выли, потому что понимали: больше никто не вернется, надежды не осталось. Это был не праздник, а оплакивание погибших. Общее, хором, в унисон над голодной деревней. В кинохронике такого не показывали.
Да и сделать 9 мая большим пышным праздником советская власть решила через 20 лет после окончания войны. Вернее, сначала было целых два праздника, оба — выходные дни с вечерними салютами: 9 мая (праздник Победы) и 3 сентября (праздник победы над Японией). Но в 1947 году Сталин оба военных праздника
отменил. День победы
вернулся в качестве праздника лишь в 1965 году по приказу тогдашнего генсека и фронтовика Леонида Брежнева.
— Победа для нас, пацанов, ассоциировалась с безногими солдатами на тележках на шарикоподшипниках, — вспоминает минчанин Леонид Миндлин, родившийся вскоре после войны. — Они катили по улице Комсомольской, где была пивная. На проспект Сталина их не пускали. Мой отец и все братья мамы — фронтовые офицеры, начавшие войну 22 июня 1941 года, — собирались у нас дома в этот день. И это был их День победы и день скорби. У отца погибла семья в военном городке возле Борисова. Его артполк был возле Белостока. У мамы и ее братьев родители и еще 2000 обитателей гетто были расстреляны возле городка Чашники 14 февраля 1942 года — в шаббат. Убивала зондеркоманда и местные полицаи. А вопрос, кто, когда и как празднует, отчасти спекулятивный. Два дня — и 8, и 9 мая — связаны с подписанием акта о капитуляции. А как их интерпретируют и «перфомансят» — это уже продукт маркетологов от политики. Жаль, что они не вспоминают безногих солдат на дощатых тележках, отталкивающихся от тротуара руками. А иногда и протезами вместо кистей.
Этот вопрос, который Леонид назвал отчасти спекулятивным, я задавала многим знакомым, едва знакомым и вовсе незнакомым. Почти все сходились в одном: после 24 февраля 2022 года праздновать 9 мая стало просто стыдно. Некоторым и раньше, в 2014-м. Причем тут во мнении совпадали даже те, кого я никак бы в этом не заподозрила. Например, 45-летний Венедикт Кляузе из Минска, который с детства так любил тухмановскую песню «День победы», что она звучала даже на его свадьбе, в 2014 году, по его собственным словам, впервые задумался над разницей между «можем повторить» и «никогда больше» и понял, что второе ему ближе. А в 2022 году и вовсе избавился от остатков георгиевской символики и больше не включал Тухманова.
Или моя давняя приятельница Елена (имя по ее просьбе изменено) — крымчанка, из Симферополя, дочь офицера и жена офицера. Оккупацию Крыма в 2014 году она приветствовала, радовалась всякому проявлению «крымнашизма» и даже одно время утверждала, что Мария Захарова (представитель МИД РФ) — умница. Елена выставляла георгиевские ленточки и прочую бутафорию в соцсетях в государственные праздники. Но с началом полномасштабной войны даже для нее всё закончилось. „
— 24 февраля всё перевернуло, всё забрызгало не просто кровью — нечистотами, смрадом, гарью, — с горечью говорит она. — Не только 9 мая оно затронуло, но и всё лучшее, что составляло традиции, достоинство и честь военного человека.
Помню, я работала в клубе Симферопольского высшего военно-политического строительного училища в 1982 году. Мы так отмечали День победы! Заслуженная артистка Украины, уроженка Киева Светлана Вандалковская, приехавшая работать в крымский театр, со сцены училища часто читала стихотворение «Люблю военных». Ей так аплодировали! Светлана Борисовна умерла в октябре 2021 года. Сейчас постоянно думаю о том, как хорошо, что она не увидела эти жуткие перевертыши во времени, когда сапог военного, про которого она читала стихи, всё растоптал.
Министр обороны СССР Малиновский принимает военный парад на Красной площади в Москве, 9 мая 1965 года. Фото: Минобороны РФ / %D0%AF.%D0%9C%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D0%BF%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B8%D0%BC%D0%B0%D0%B5%D1%82_%D0%BF%D0%B0%D1%80%D0%B0%D0%B4_%D0%BD%D0%B0_%D0%9A%D1%80%D0%B0%D1%81%D0%BD%D0%BE%D0%B9_%D0%BF%D0%BB%D0%BE%D1%89%D0%B0%D0%B4%D0%B8_%D0%B2_%D0%9C%D0%BE%D1%81%D0%BA%D0%B2%D0%B5.jpg" target="_blank">Wikimedia (CC BY 4.0).Курган Дружбы за колючей проволокой
Светлана Ярош, много лет живущая в Шотландии, вспоминает, что именно 9 мая много лет в Европе было «днем объединения постсовка» — праздновать собирались граждане государств, бывших когда-то советскими республиками, и праздновали громко, бурно, искренне. В Шотландии, например, снимали самый большой концертный зал Глазго и устраивали бесплатный концерт. Собирались и эмигранты, и местные. После аннексии Крыма собираться перестали — вот так, в один день, просто не собрались. Теперь Светлана тихо поминает своих прошедших войну родных 8 мая и держится подальше от официальной даты, как и те, с кем она праздновала много лет в Глазго.
А вот псковитянка Людмила Исаева продержалась несколько дольше — до 2016 года, причем с участием во вполне официальных мероприятиях:
— Раньше накануне 9 мая на стыке границ Латвии, Беларуси и России — на Кургане Дружбы — встречались ветераны, участники партизанского движения. Это были яркие братские встречи партизан-фронтовиков и гостей из трех когда-то дружественных стран: объятия, музыка, выставки фронтовых фотографий и экспонатов, праздничные столы для фронтовиков, полевая кухня, гречневая каша с тушенкой, костер, концерт, ярмарки ремесел, салют. А в 2016 году российская сторона закрыла для латышей проход на свою территорию. „
Людмила вспоминает, как в том году пропустили небольшую делегацию из Латвии с корзиной цветов — на возложение, и как остальные махали им руками из-за ограждений и колючей проволоки, а они махали им в ответ, пели хором «Катюшу» и плакали.
— Это был второй год событий в Донбассе, — вспоминает она. — С того момента и мой интерес к празднику угас. А с узурпацией государством «Бессмертного полка» и вовсе празднование победы над фашистами приобрело форму фарса. Мы прекратили принимать участие во всех организованных администрацией района массовых мероприятиях и реагировать на них персонально. Хотя между собой, в сетях, еще поздравляли друг друга до 2022 года. На парады мы ходить тоже перестали. На братские могилы цветы по возможности всегда возлагали, независимо от даты, и за могилами ухаживали — у нас в районе было много активных боевых действий и осталось много братских захоронений. Но это было личное, от себя, без демонстрации. Ты посмотри
ролик нашего последнего Кургана Дружбы — там в конце фотографии ветеранов, которые делал Лев Шлосберг. Он сейчас в тюрьме, а многие из нас уехали…
Курган Дружбы на стыке границ Беларуси, Латвии и России, 2019 год. Фото: Alex3036 / Wikimedia (CC BY-SA 4.0).2014 и 2022 годы — рубежи понятные, отрубившие государственным топором огромную часть людей праздновавших. А до того в каждой семье была еще и своя собственная дата: 9 мая отмечали, пока были живы те, кто прошел войну. Тогда внуки ходили к бабушкам и дедушкам — партизанам, солдатам, офицерам, блокадникам, узникам гетто и концлагерей — и поздравляли их с Победой. Где-то садились за стол, поднимали рюмки, пели песни. Где-то ходили в центр города вместе с дедушками и бабушками, которые надеялись встретить однополчан или что-то узнать о них.
— Я в детстве с бабушкой ходил к Белорусскому вокзалу, а потом и к Большому театру, — вспоминает москвич Георгий Александров. — Бабушка искала однополчан. Там стояли ветераны-фронтовики с плакатами, на которых были написаны названия их фронтов, армий, дивизий. Потом мы с друзьями начали покупать гвоздики и раздавать встреченным ветеранам. С каждым годом их становилось всё меньше. Я с детства, как любой мальчишка, любил парад техники. А потом съездил на войну и быстро разлюбил. Теперь танки в городе мне кажутся чем-то жутким. Как напоминание о сотнях тысяч погибших.
Киевлянин Владимир Малащенок в центр города с дедушкой не ходил. Он смотрел парад по телевизору и слушал пьяные песни своего деда и двух его однополчан, приходивших в этот день в гости. „
«В 1990 году это прекратилось: не стало обоих однополчан, и дед 9 мая начал тихо плакать и рассказывать, что там было на самом деле. В этот день для меня праздник закончился».
В некоторых семьях, вспоминали мои собеседники, дед-ветеран утром выпивал «наркомовские» сто граммов и весь день мрачно молчал. А в других, наоборот, праздновали весело, с обязательным тостом «чтобы не было войны!» Плакали, пили, пели, обнимались, ссорились, шли на кладбище или на парад — в каждой семье праздновали по-своему, хотя от общей линии отклонялись разве что чуть-чуть.
Российские военнослужащие готовят танк Т-72 к репетиции военного парада в Москве, 3 мая 2025 года. Фото: Сергей Ильницкий / EPA.Личное дело каждого
А где-то не праздновали вообще. Светлана (фамилию не указываем по ее просьбе), чья семья оказалась в оккупации в Беларуси, говорит:
— В моей семье сплелись партизаны-герои и партизаны-преступники. Потому что мать, отчима и двух братьев моей бабушки партизаны убили. И если отчима убили, потому что враг — он был полицаем, — то его жену и сыновей убивали просто «до кучи». Причем прабабушку мучили. Отрезали язык и медленно убивали — так рассказывали местные. А муж ее просто ненавидел советскую власть и потому пошел в полицаи. Про него, кстати, ужасов не рассказывали — кроме того, что служил не на нужной стороне. Вторая бабушка и дед были «остарбайтерами». Дед прошел после освобождения фильтрационный лагерь в Германии, потом дома пять лет служил, чтобы доказать благонадежность. Бабушка работала на ферме в Германии, а рядом был лагерь для военнопленных через поле. И то, что остарбайтеры не доели или украли, они собирали и через поле в лагерь носили. Рассказывала, как охранник с собакой их заметил. Думала, что им всем конец, но он развернулся и пошел в другую сторону. А девчонки спокойно пленным отдавали всё, что насобирали. И так было практически постоянно. Их никто не тронул и ни разу не выстрелил. Так что мы 9 мая не отмечали. Раздутый повод. Обман с ряжеными. Это не красивая победа. Это уродливая война, где есть покалеченные и забытые люди, судьбы. „
Многие мои собеседники говорили одну важную вещь: пока было, кого поздравлять, еще можно было считать 9 мая праздником — это был их праздник, они победили; а мы с Германией не воевали, никого не побеждали, так что после ухода последних ветеранов эта дата стала просто днем памяти и скорби.
И пока государственные деятели упорно празднуют, параллельно поливая огнем соседнюю страну, нам, говорят они, уж точно нечего делать в этих ура-патриотических фальшивых декорациях.
Всё так: день памяти и скорби, не имеющий отношения к тем, кто узурпировал не только власть, но и исторические заслуги предыдущих поколений. Но память и скорбь — это только наше, личное, интимное, куда нет доступа чужакам. И люди начали создавать свою собственную, семейную историю войны, победы и памяти. 9 мая без государства и вопреки государству — это несомненная тенденция нашего времени.
Кто-то продолжает праздновать. «У меня оба деда воевали, были офицерами, — говорит израильтянин Андрей Саркисов. — Я никогда в жизни не слышал от них “можем повторить”. И какое мне дело до государственных финтифлюшек? Я праздновал и буду праздновать в память о дедушке Нёме и дедушке Артёме».
Кто-то приносит цветы на чужие могилы. Кто-то убирает заброшенные братские захоронения. Кто-то идет в храм и заказывает молитву за упокой невинно убиенных. Кто-то собирается дома за столом и вспоминает фронтовиков семьи. Кто-то ищет следы своих родных — в архивах, на могильных плитах, в старых фотографиях и газетных заметках. Казашка Мая Терекулова, где бы ни находилась, в этот день находит военное кладбище, на котором захоронены погибшие казахи. Сейчас она живет в польском Белостоке и, к слову, уже нашла такое кладбище в окрестностях. Москвичка Наталья (фамилию не приводим по ее просьбе) несколько лет назад начала изучать историю своей семьи по архивам. Она убеждена, что именно через новое узнавание истории родных, через изучение дел в архивах, через восстановление и запись реальных воспоминаний можно выстроить собственную память о той войне.
Но не все дела найдешь в архивах. Не все судьбы остались там, в виде запыленных пожелтевших листков с датами и фактами. Война была мировой, и архивом стала вся Европа (и даже немножко Африка с ее Эль-Аламейном, где британские войска
сражались с Африканским корпусом Эрвина Роммеля в 1942 году). Найти следы своего родственника можно и в чужих архивах.
Ветеран войны плачет у мемориального камня в честь шахтеров, погибших на полях сражений, во время празднования годовщины Победы в Кемерово, 9 мая 1999 года. Фото: Сергей Ильницкий / EPA.Вереск и тюльпаны
Мама могилевчанки Анны (фамилию не называем по ее просьбе) родилась зимой 1945 года в Гамбурге, в лагере, где держали «остарбайтеров», — бабушку угнали в Германию еще в начале оккупации. Бабушка никогда не говорила маме, кто ее отец, — эта тема была закрыта на множество замков, и Зоя, мама Анны, повзрослев, могла только догадываться, что происходило с молодой красивой беззащитной женщиной в Германии. Потом бабушка Анны умерла, и вопрос закрылся сам по себе. Но Зоя чувствовала себя несуществующей. В советскую метрику вписали что-то приблизительное. «Я как будто никогда не рождалась», — говорила она. И однажды Анна поехала в Гамбург — в архивы. И нашла. И привезла туда маму. И мама наконец увидела запись в старой потрепанной книге: Mädchen Zoe (девочка Зоя). Мама Анны больше не чувствовала себя призраком: она подтвердила свое рождение, свое существование, она побывала там, где обрела жизнь. Для нее это было очень важно. Для Анны, пожалуй, еще важнее.
А вот моя коллега и подруга Екатерина Гликман, направляясь в Германию, знала точно, что ищет: место, где находился лагерь для советских военнопленных. Катин дед Владимир Игнатов
попал в плен в октябре 1941 года под Ельней, а потом три года провел в шталаге в городе Фридрихштадте на северо-западе Германии. И Екатерина повезла туда свою маму. Правда, было не 9 мая, а октябрь. Но какая, собственно, разница, к какому дню привязывать морским узлом свою память? Для одних важно 9 мая, для других — 8 мая, для третьих — 2 сентября, день окончания Второй мировой войны.
— Я нашла место, где были лагерные бараки, — говорит Екатерина. — Сейчас там пожарная часть. Нам нужны были цветы. Октябрь — сезон вереска. И мы купили вереск в горшке. Мама очень долго и всерьез выбирала. Еще купили кладбищенскую свечу в банке с крышкой и пришли туда, к пожарной части. Напротив росло большое старое дерево. Мы поставили горшок под дерево, зажгли свечу. Мама села рядом на землю, гладила вереск, смотрела куда-то внутрь себя и, кажется, плакала. И потом весь остаток дня мы бродили по городу, но постоянно возвращались к тому месту — проверить, горит ли свеча. Иногда она гасла, и мы зажигали ее снова. Маме это было очень нужно. Потом она сказал: «Я бы хотела остаться здесь жить. А потом умереть».
Я тоже искала следы своей погибшей в гетто родни и несколько лет назад нашла могилу прадеда на еврейском кладбище Варшавы. Он умер в гетто в июне 1941 года, еще до нападения Германии на СССР. В Советском Союзе еще верили в светлое будущее, а в Европе уже были гетто. Его могила уцелела. Директор кладбища, помогавший мне ее найти, сказал: «Мацева (могильная плита. — Прим. авт.) у вас богатая, как довоенная». Потом я стояла у этой могилы и рыдала от осознания того, что 80 лет к нему никто не приходил. И обещала прадеду Янкелю: «Теперь мы вместе, ты больше не один, я всегда буду рядом».
А потом, вернувшись с кладбища, я думала о других тысячах могил, у которых никто из родственников вообще никогда не был. Потому что не знали. Или погибли. Или не успели. Или не нашли. Так что любое военное захоронение времен Второй мировой, где бы мы ни оказались, определенно стоит того, чтобы остановиться там на минуту. Прочитать имена, если они есть. Вспомнить своих. И пойти дальше, зная, что объем памяти увеличен, и апгрейд души состоялся. „
Вереск — это октябрь. Тюльпаны — это май. А память — это круглый год. Пусть даже нет больше праздника, оставшегося где-то во дворах нашего детства, куда больше не войдешь, даже если очень захочешь. Но и государству туда хода нет. Как и в наши воспоминания.
Женщина возлагает цветы на могилу родственника на Преображенском кладбище в Москве накануне Дня Победы, 8 мая 2011 года. Фото: Юрий Кочетков / EPA.